Чтение онлайн

Сталин в это время последовательно проводил линию на противодействие расширению гегемонии Германии в Европе, особенно в районе Балкан и в Финляндии. Он, видимо, полностью отдавал себе отчет в том, что провал планов быстрой кампании с целью разгрома Англии заставит Гитлера искать иные пути осуществления своих широкомасштабных экспансионистских замыслов. А что фюрер не добился своей главной цели в Западной Европе, было очевидно даже невооруженным взглядом. В беседе с генеральным секретарем Исполкома Коминтерна Г. Димитровым вождь подчеркивал:

«– Неправильно считать Англию разбитой. Она имеет большие силы в Средиземном море. Она непосредственно стоит у Проливов. После захвата греческих островов Англия усилила свои позиции в этой области.

– Наши отношения с немцами внешне вежливые, но между нами есть серьезные трения» [198] .

Вообще-то говоря, Сталин использовал слишком мягкое выражение: речь уже шла не о серьезных трениях, а о перспективе неизбежного военного столкновения. Но к такому выводу вождь, по всей видимости, к началу 1941 года еще не пришел окончательно. Он по-прежнему исходил из правильной в стратегическом, но ошибочной в тактическом плане посылки, что Гитлер, если он способен реально оценивать мировую ситуацию, не рискнет напасть на Советский Союз, одновременно ведя войну против Англии. И здесь Сталин ошибся, приняв германского фюрера за реалиста, а не за авантюриста. Он в данном случае мерил его своими мерками, поскольку объективный непредвзятый анализ общей международной ситуации того периода явно противоречил идее войны на два фронта. Правда, Сталин тогда не знал, что фюрер всерьез надеялся разгромить Советскую Россию в считанные недели и месяцы. Здесь уже, как говорится, трудно было строить правильные расчеты, коль имеешь дело с политическим авантюристом, каким в конце концов и показал себя Гитлер. Ибо только такой сорт людей мог строить политику сильнейшей тогда в Европе державы на сомнительных предпосылках. И здесь не вина Сталина, что Гитлер оказался никудышным стратегом. Его вина – и немалая вина – заключалась в том, что он своевременно не распознал природу германского фюрера. Если бы он с самого начала до конца увидел его авантюристическую сущность, его склонность к действиям, явно не укладывавшимся в рамки разумного стратегического расчета и политического прогнозирования, то, конечно, логика жизни диктовала бы Сталину более продуманную линию по отношению к возможности внезапного нападения. Впрочем, о внезапности здесь говорить не приходится, поскольку сам Сталин – об этом уже шла речь во втором томе – говорил, что в наше время войны не объявляются, а их просто начинают. Зная эту истину, вождь, тем не менее, практически проявил недопустимое легковерие. Конечно, доверял не германскому фюреру, а своему дальновидному военно-стратегическому и политико-дипломатическому анализу. Ибо шаг, на который решился Гитлер, если его рассматривать не только в рамках исторической ретроспективы, но и с позиций тогдашней ситуации, был за гранью продуманного военного и политического анализа реального положения в Европе и в мире.

Между тем каждый день и каждый месяц давали все новые и новые факты пока еще политико-дипломатического противостояния Москвы и Берлина. 17 января 1941 г. по поручению Сталина германскому послу Шуленбургу было заявлено, что по всем данным германские войска в большом количестве сосредоточились в Румынии и уже изготовились вступить в Болгарию, имея своею целью занять Болгарию, Грецию и Проливы… Советское правительство несколько раз заявляло Германскому правительству, что оно считает территорию Болгарии и обоих Проливов зоной безопасности СССР, ввиду чего оно не может остаться безучастным к событиям, угрожающим интересам безопасности СССР [199] . При этом с советской стороны было подчеркнуто, что СССР не является сторонником расширения войны.

Берлин через несколько дней ответил на демарш Сталина, выдвинув тот довод, что целью Германии является то, чтобы ни под каким видом не допустить закрепления английских вооруженных сил на греческой территории, которое представило бы угрозу жизненным интересам Германии на Балканах. Ввиду этого Германское правительство проводит в настоящее время на Балканах некоторую концентрацию войск, имеющих только одну задачу, а именно: воспрепятствовать всякому английскому закреплению на греческой территории [200] . Явно желая хоть как-нибудь снизить накал напряженности и подсластить горькую пилюлю Сталину, Берлин заявил, что германское правительство понимает заинтересованность Союза ССР в вопросе о проливах и готово в надлежащее время выступить в пользу ревизии устава, созданного в Монтре. Германия, со своей стороны, политически не заинтересована в вопросе о проливах и по окончании своих операций на Балканах выведет оттуда свои войска [201] .

Еще одним очередным холодным душем для Сталина явилось присоединение Болгарии к Тройственному пакту, что окончательно ставило эту страну в положение фактического протектората рейха. Буквально за день до предполагаемого подписания акта о присоединении Болгарии к Оси посол Шуленбург сообщил Молотову: в результате переговоров, которые велись между Болгарией, с одной стороны, и Италией и Германией, с другой, 1 марта состоится подписание соглашения о присоединении Болгарии к тройственному пакту. Молотов ответил, что Германии известна позиция Советского правительства по данному вопросу и что действия Берлина показывают, что события развиваются в несколько другом направлении. По поручению Сталина нарком иностранных дел напомнил выраженную еще в меморандуме от 25 ноября 1940 г. позицию СССР, что германскому правительству известно, что Болгария считается Москвой районом, который относится к зоне безопасности СССР и что Советский Союз намеревался обеспечить свои законные интересы в этом районе посредством заключения с Болгарией пакта о взаимопомощи [202] .

Все эти дипломатические коллизии таили в себе наличие не просто глубоких противоречий между двумя странами, а служили явным предвестником того, что между ними назревает открытое противостояние. Отдельные дипломатические шаги, а также фарисейские заявления Берлина, будто его действия на Балканах преследуют лишь цель противодействия планам Англии, безусловно, Сталиным уже всерьез не воспринимались. Как глубокий реалист и прагматик, он понимал, что за всем этим скрывается радикальный пересмотр Берлином своего курса по отношению к Советской России. Соответственно, он делал и практические выводы из новой ситуации, хотя – и это я подчеркиваю специально – его цель на том этапе состояла в том, чтобы по возможности дольше оставаться вне войны. Но Сталин не был бы самим собой, чтобы из-за этой своей линии он встал на путь капитуляции перед все более наглыми и открытыми акциями Берлина против Советской России. Как ни стремился Сталин сохранить мирные отношения с Германией, это не связывало его рук в действиях по отстаиванию советских интересов. Более того, он перед всем миром продемонстрировал не только истинное состояние советско-германских отношений, но и конкретное противодействие акциям Берлина в связи с событиями в Югославии.

Вкратце о том, как развертывался один из последних актов предвоенного дипломатического противостоянии между Сталиным и Гитлером. В марте 1941 года под давлением Германии правительство регента Югославии Павла пошло на присоединение к Тройственному пакту, что давало фюреру видимость законности для фактической оккупации этой страны. Однако в Белграде произошел военный переворот во главе с генералом Симовичем. Сталин и советское правительство, прекрасно отдавали себе отчет в том, что этот шаг означает открытый вызов Гитлеру. Более того, СССР предложил Югославии заключить договор о дружбе и ненападении, который и был подписан 5 апреля 1941 г. в Москве. Можно только представить себе негодование Гитлера. Он издал директиву № 25 о немедленном вторжении в Югославию. Накануне нападения он заявил своим генералам: «Военный путч в Югославии изменил политическую обстановку на Балканах. Югославию, даже если она на первых порах сделает заявление о своей лояльности, следует рассматривать как врага, а потому разгромить как можно скорее… Я намерен вторгнуться в Югославию… и нанести уничтожающий удар югославским вооруженным силам…» [203] .

О реакции главаря третьего рейха на действия Сталина буквально через пару дней после демонстративного подписания договора с Югославией можно судить по следующему свидетельству посла Шуленбурга. 8 апреля 1941 г. он принял последнего. «Фюрер спросил меня, какой черт дернул русских заключить пакт о дружбе с Югославией? Я выразил мнение, что это было только вопросом декларации русских интересов на Балканах. Всякий раз, когда Германия предпринимала что-либо на Балканах, Россия реагировала на это болезненно. Очевидно, мы тоже должны были проконсультироваться с русскими, прежде чем предпринимать что-либо в этом регионе. У Советского Союза, наверное, нет никаких особых интересов в самой Югославии, но они определенно есть на Балканах. Фюрер сказал, что после заключения советско-югославского пакта о дружбе у него было ощущение, что русские хотели нас напугать. Я отрицал это и повторил, что русские хотели только декларировать свои тамошние интересы. Но, как бы то ни было, они вели себя корректно, информируя нас о своих намерениях» [204] .

В поведении Сталина в период конфликта в связи с Югославией вполне отчетливо просматривается его стремление продемонстрировать Гитлеру открытое недовольство тем, что с интересами Советской России не считаются. Более глубокая цель заключалась в том, чтобы показать лидерам фашистской Германии, что Советский Союз не боится германской мощи и в состоянии принять ее вызов, коль таковой будет. А то, что роковой час приближался, говорили многие факты. Примечателен в свете этого вывод, сделанный одним из западных биографов Сталина: «Если бы не было балканской авантюры в апреле 1941 года (когда Гитлер вторгся в Югославию – Н.К.) – пожалуй, самой катастрофической единичной ошибки в принятии решения Гитлером на протяжении всей его карьеры, – немцы могли бы взять Москву перед тем, как завязнуть в трясинах болот русской осени» [205] . Другой биограф Сталина Р. Такер так оценивает поведение Сталина в период кризиса вокруг Югославии. Он без достаточных на то оснований пишет, что фарисейские доводы фюрера о причинах его вторжения в Югославию якобы подействовали на Сталина. Но одновременно Р. Такер замечает: «Хотя эта призванная успокоить ложь и подействовала на Сталина, мы не можем допустить, что он не осознавал того, сколь велика опасность, нависшая над страной. Подтверждением такой озабоченности лучше всего может, по-видимому, служить быстрота, с которой он 5 апреля 1941 г. признал новое, пришедшее к власти в результате переворота югославское правительство. Германия же на следующий день вторглась в Югославию. Сталин надеялся, что гористый ландшафт Югославии и стремление ее народа оказать сопротивление немцам задержит их приготовления к войне против Советского Союза, и в результате Германия не сможет выступить против него весной 1941 г. Однако немецкая армия быстро завоевала Югославию» [206] .

То, что нацистский фюрер был одержим идеей уничтожения Советского государства и большевизма, а также порабощения славянских и иных неарийских народов, ни для кого, в том числе и для Сталина, не было секретом. Пакт о ненападении лишь откладывал сроки реализации этих бредовых планов. Война на Западе приняла затяжной характер, и Германии, остро нуждавшейся в продовольствии, сырье и других товарах, приходилось всерьез задумываться о будущем. И Гитлер, опьяненный быстрым разгромом Франции и ряда других западноевропейских стран, все больше склонялся к мысли о необходимости покончить со своим самым опасным противником – Советской Россией. По существу, он пришел к выводу, что условия позволяют ему нарушить заветы Бисмарка и ведущих представителей немецкой военной теории, согласно которой Германия ни в коем случае не должна вести войну на два фронта. Вообще эта аксиома широко была распространена в правящих кругах фашистской Германии. Однако легкие победы Гитлера опьянили не только его самого, но и его соратников. Хотя, если верить Риббентропу, он настойчиво отговаривал фюрера от идеи войны против России в обстановке, когда не завершена война против Англии. Аналогичного мнения придерживался и посол Шуленбург, которому не затмили разум неудачи Красной Армии в финскую кампанию.

Риббентроп, в частности, писал, что весной 1941 года он «опять имел беседу по русскому вопросу с Адольфом Гитлером, она состоялась в новом, специально построенном для фюрера корпусе [Коричневого дома] в Мюнхене. Он был очень возбужден. Поступили новые сведения о передвижениях войск на русской стороне. Фюрер упомянул также сообщения о русских намерениях на Балканах. Одновременно у него имелись и донесения об усилившейся деятельности коммунистических агентов на германских предприятиях. Он впервые очень резко высказался насчет предполагаемого им намерения Советского Союза. Он взвешивал и такую возможность, что Сталин вообще заключил пакт с нами исходя из предположения о длительной войне на Западе, чтобы продиктовать нам сначала экономические, а затем и политические условия…