Чтение онлайн

В отечественной лингвистике разрабатывается несколько подходов к исследованию дискурса.

1. Интерпретативный подход, получивший развитие в работах В. З. Демьянкова. При таком подходе дискурс понимается как смысловое развертывание некоторого опорного концепта, в результате чего создается общий контекст.

2. Идеологический подход, обоснованный Ю. С. Степановым. Дискурс при этом определяется как «язык в языке», но представленный в виде особой социальной данности. Иными словами, акцентируется специфическое использование языка в рамках определенной идеологии.

3. Генеративно-тематический подход, предложенный В. Е. Чернявской, рассматривает дискурс как конкретное коммуникативное событие, привязанное к определенным прагматическим, ментальным условиям порождения и восприятия сообщения и определенным моделям текстопорождения – типам текста, и как совокупность тематически соотнесенных текстов.

4. Интерпретативно-идеологический подход Г. Н. Манаенко, при котором дискурс является общепринятым типом речевого поведения субъекта в какой-либо сфере человеческой деятельности, детерминированный социально-историческими условиями, а также утвердившимися стереотипами организации и интерпретации текстов.

5. Драматургический подход, обоснованный И. Гофманом, в основе которого лежит идея сходства повседневного поведения с театральным представлением. Данный подход позволяет акцентировать в дискурсе меняющееся позиционирование ситуантов [Карасик, 2009: 270–273].

Н. Ф. Алефиренко рассматривает дискурс в рамках ситуативной и событийной обусловленности как элементарную невербализованную единицу текста, представляющую собой сложное целое, и выделяемое содержательное единство, которое на уровне языка реализуется в последовательности предложений, связанных между собой смысловыми отношениями [Алефиренко, 2005б: 298].

В работах В. И. Карасика дискурс рассматривается как текст, погруженный в ситуацию общения, или наоборот – как общение посредством текста [Карасик, 2009: 278]. При этом автор отмечает, что ситуативно-ориентированная модель дискурса допускает различные измерения, в частности социолингвистическое и прагмалингвистическое. В первом случае нас интересуют характеристики участников дискурса, во втором – характеристики его тональности [Там же: 278].

Для отечественных и зарубежных исследований характерно особое внимание к соотнесенности друг с другом понятий текста и дискурса, что отражено непосредственно в определениях: «дискурс представляет собой уровень между текстом как таковым и социальным контекстом, осуществляющим связь между внутренними отношениями в тексте и его внешними отношениями» [Fairclough, 2003: 37]; «дискурс относится к социальному процессу, в который включены тексты, в то время как текст представляет собой конкретный материальный объект, созданный в дискурсе» [Hodge and Kress, 1995: 6]; «дискурс – это связный текст в совокупности с экстралингвистическими – прагматическими, социокультурными, психологическими и др. факторами; текст, взятый в событийном аспекте» [Арутюнова, 2009: 1243]; «дискурс как процесс интенционально обусловленной реализации устного текста является способом передачи смысла, соответствующего макроинтенции говорящего. При этом нарративная основа итогового (“зафиксированного” наблюдателем) текста имеет интегративную природу и представляет собой своеобразный “макросмысл”, коррелирующий с макроинтенцией продуцента речи» [Олешков, 2010: 50]. Таким образом, дискурс выступает понятием более широким, чем текст и если текст – это результат языковой деятельности, то дискурс – это одновременно и процесс языковой деятельности, и ее результат [Кибрик, Плунгян, 2010: 307]. Анализируя текст как продукт, созданный при определенных обстоятельствах для конкретной ситуации и представляющий собой вербальную часть дискурса, необходимо учитывать такие экстралингвистические факторы, как участники общения с их ментальными установками и идеологическими взглядами, социальный контекст ситуации, в которой осуществляется коммуникация, и, наконец, присутствие невербальных символических систем, например визуальных образов. Подобный подход к пониманию текста и дискурса способствует более полной интерпретации смыслов, заложенных участниками коммуникации и опосредованных условиями общения.

Принимая во внимание вышесказанное, мы придерживаемся в наших размышлениях позиции, что дискурс – это упорядоченное и систематизированное использование языка (и других семиотических систем), ориентированное на определенную общественную практику и обусловленное социальными, идеологическими и когнитивными факторами. При таком понимании, на наш взгляд, дискурс может использоваться для конструирования групп и социальных идентичностей, в том числе дискурсивного конструирования чужеродности.

Специфика репрезентации категории чужеродности в политической коммуникации предопределяется особенностями политического дискурса как такового. Политический дискурс является сложным социальным явлением, доказательством чему служат разнообразные методики его интерпретации и различные методологические подходы к его анализу [Филинский, 2002: 15].

Политический дискурс является результатом политики, которая, с одной стороны, представляется как борьба за власть между теми, кто стремится заявить о своей силе, и теми, кто старается противостоять ей;

с другой стороны, политика представляется как взаимодействие, как практики и институты, которые существуют в обществе для регулирования столкновения интересов по поводу денег, влияния, свободы и т. п. [Chilton, 2004: 3; Chilton, Sch"affner, 2002: 4–5]. Специфика политической деятельности заключается в ее преимущественно дискурсивном характере: многие политические действия по своей природе являются речевыми действиями [Шейгал, 2000: 17]. По утверждению Р. Водак, политические группы нуждаются в их собственном языке и представляют себя через язык; они определяют свою территорию посредством языка, передают свою идеологию через слоганы и стереотипы; их идеологическая структура, так же как и их аргументация, сформированы определенным образом [Wodak, 1989: 137].

Являясь одним из инструментов социальной власти [Блакар, 1987], язык представляет собой одну из самых сильных форм воздействия. По мнению американского исследователя Д. А. Грэйбер, факты, а особенно идеи, не могут обрести власть, пока они не станут известными. В большинстве случаев требуется язык, сформулированный должным образом, чтобы передать эти факты и идеи так, что они окажутся важными для реципиентов в данных конкретных условиях [Graber, 1982: 197].

В языкознании разрабатываются разные термины, определяющие взаимосвязь языка и политики: язык политики [Okulska, Cap, 2010; политический язык [Баранов, Казакевич, 1991; Graber, 1982]; политический дискурс [Базылев, 1998, Базылев, 2005; Бакумова, 2002; Демьян-ков, 2002; Куликова, 2009; Михалева, 2009; Паршина, 2007; Филин-ский, 2002; Шейгал, 2000; Chilton, Sch"affner, 2004; Dijk, 2003б, Fairclough, 2001; J. Wilson, 2003]; политическая коммуникация [Будаев, Чудинов, 2008; Шейгал, 2000; Jarren, Sarcinelli, 2002]; политическая риторика [Bitzer, 1982]. Особое внимание разграничению этих понятий уделяет в своей монографии Е. И. Шейгал [Шейгал, 2000]. В нашей работе мы придерживаемся понятий «политический дискурс» и «политическая коммуникация», рассматривая их, вслед за Е. И. Шейгал, как равнозначные.

Политический дискурс как объект лингвистического анализа привлекает внимание отечественных и зарубежных исследователей ([Базылев, 1998, 2005; Баранов, Казакевич, 1991; Политический дискурс…, 2004; Водак, 1997; Зайцева, 2006; Зигманн, 2003; Канчани, 2007; Карасик, 2002; Кишина, 2006; Кочкин, 2003; Куликова, 2009; Купина, 2009; Лиллекер, 2010; Михалева, 2009; Михальская, 1996; Невинская, 2006; Нестерова, 2006; Новикова-Грунд, 2000; Олянич, 2003, 2007; Паршина, 2007; Плотникова, 2008; Рожкова, 2003; Имя собственное…, 2000; Руженцева, 2004; Самарина, 2007; Чудинов, 2001; Шейгал, 1998, 1999, 2000, 2003; Юдина, 2001, 2010; Bergsdorf, 2002; Chilton, 2004; Chilton, Sch"affner, 2002, 2004; Dijk, 2002, 2003б, 2006; Edelman, 1971; Graber, 1982; Hart, 2005; J"ager, 2002; Reisigl, 2008; Sch"affner, 1996; Wilson, 2003; Wodak, 2001, 2011] и др.). Авторы определяют политический дискурс в зависимости от подхода и задач исследования.

Обзор современных источников позволил нам выделить три основных подхода к определению политического дискурса: первый подход основан на том, что политический дискурс реализуется посредством особой знаковой системы; сторонники второй точки зрения утверждают, что языку политики свойственно специфическое содержание, а не форма; и, наконец, представители третьего направления считают, что понимание политического дискурса невозможно без изучения контекста. На наш взгляд, данные подходы позволяют представить политический дискурс в разных аспектах и, взятые вместе, способствуют более полному пониманию специфики понятия. Рассмотрим их более подробно и соотнесем с задачами нашего исследования.

В русле первого подхода А. Н. Баранов и Е. Г. Казакевич определяют политический дискурс как «совокупность всех речевых актов, используемых в политических дискуссиях, а также правил публичной политики, освященных традицией и проверенных опытом» [Баранов, Казакевич, 1991: 6], при этом политический язык представляет собой особую знаковую систему, предназначенную именно для политической коммуникации: для выработки общественного консенсуса, принятия и обоснования политических и социально-политических решений [Там же: 6]. Такая трактовка подразумевает сугубо институциональное общение и, с одной стороны, является формой осуществления профессиональной и общественной деятельности политических лидеров и активистов; с другой стороны, представляет собой политическую речевую деятельность «рядовых» граждан – не профессионалов в области политической коммуникации, которые участвуют в митингах, собраниях, демонстрациях [Чудинов, 2007: 37]. Е. И. Шейгал предлагает исходить из широкого понимания политической коммуникации, определяя ее как своеобразную знаковую систему, в которой происходит модификация семантики и функций разных типов языковых единиц и стандартных речевых действий [Шейгал, 2000: 3]. Тогда в понятие политической коммуникации включаются любые речевые образования, субъект, адресат или содержание которых относится к сфере политики: «Разговоры о политике (в самых разных ракурсах – бытовом, художественном, публицистическом и пр.) подобны своеобразным ручейкам, питающим реку политической борьбы, так как они, будучи многократно умноженными, вносят вклад в формирование политического сознания, в создание общественного мнения, что в итоге может повлиять на ход политического процесса» [Там же: 23]. В своей работе мы исследуем политический дискурс в институциональном ключе. Под институциональной коммуникацией понимается специализированная клишированная разновидность общения между людьми, которые могут не знать друг друга, но должны общаться в соответствии с нормами данного социума [Карасик, 2002: 234]. Участники политической коммуникации – представители различных рангов государственной власти, общественные деятели, политические аналитики и журналисты, которые описывают политическую ситуацию, прогнозируют ее дальнейшее развитие, дают оценку анализируемым событиям и фактам. Следует отметить, что, функционируя в семиотическом поле, пространство политического дискурса формируется знаками разной природы, как вербальными, так и невербальными. В своем исследовании мы анализируем изображения в качестве одного из способов реализации чужеродности в политической коммуникации.