Чтение онлайн

Но как бы там ни было, в любом случае эти аргументы уже показывают, что прежние революционные упования на катастрофу, которые наделили «Коммунистический Манифест» пленительной мощью, сменились эволюционистским мировоззрением, т. е. точкой зрения, согласно которой произойдет постепенное врастание старого хозяйства с его массовой конкуренцией среди предпринимателей в хозяйство регулируемое — независимо от того, будут ли его регулировать государственные чиновники или же картели с участием чиновников. Это, а уже не сплоченность отдельных предпринимателей благодаря конкуренции и кризисам представляется предварительным этапом на пути к подлинно социалистическому хозяйству без господства. Такой эволюционистский настрой, ожидающий перехода к социалистическому обществу будущего от этой медленной перестройки, перед войной фактически заменил прежнюю теорию катастроф как во мнении профсоюзов, так и среди многочисленных интеллектуалов–социалистов. Из него были извлечены известные последствия. Возник так называемый «ревизионизм». Вождям этого ревизионизма, по меньшей мере, отчасти известно, насколько серьезным был шаг, состоящий в отнятии у масс той веры во внезапно брезжащее счастливое будущее, какую им давало коммунистическое евангелие, говорившее им, словно первым христианам: «Сегодня ночью еще может наступить спасение». Такие догматы веры, какими были «Коммунистический Манифест» и более поздняя теория социальных катастроф, можно развенчать, но тогда будет трудно заменить их другими. Между тем развитие событий уже давно проходит мимо этого спора со старой ортодоксией, возникшего из моральных сомнений в ортодоксальной вере. Этот спор слился воедино с вопросом о том, может ли, а если да, то в какой степени, социал–демократия как партия заниматься «практической политикой» — вступать в коалиции с партиями буржуазными, участвовать в руководстве, несущем политическую ответственность, занимая министерские посты, и тем самым стремиться к улучшению нынешнего положения рабочих — или же это будет «предательством собственного класса» и политической ересью, как, конечно же, должны это рассматривать убежденные политики — сторонники социальных катастроф. Давайте предположим, что в ходе постепенной эволюции, т. е. всеобщих и сплошных картелирования, стандартизации и «бюрократизации», хозяйство обретет такие формы, что когда–нибудь появится техническая возможность того, что вместо сегодняшнего частнопредпринимательского хозяйства, а значит — частной собственности на средства производства, сможет распространиться регулирование, совершенно исключающее предпринимателей. Кто же тогда возьмет в свои руки новое хозяйство и будет руководить им? Об этом «Коммунистический Манифест» умалчивает или, скорее, высказывается крайне двусмысленно.

Как же должна выглядеть та «ассоциация», о которой в нем говорится? И в особенности — что должен продемонстрировать социализм в «зародышевых клетках» таких организаций на случай, если ему фактически представится шанс захватить власть в свои руки и затем распорядиться ею по своему усмотрению? В Германской империи и, пожалуй, повсюду существует две категории социалистических организаций. Во–первых, политическая партия социал–демократии с ее депутатами, профессиональными редакторами, партийными чиновниками, доверенными лицами, а также локальными и центральными союзами, из среды которых все они избираются или назначаются. Во–вторых, профсоюзы. Но ведь каждая из этих организаций может принять как революционный, так и эволюционистский характер. А мыслители разделяются на две категории в зависимости от того, революцию или эволюцию они мыслят и желают для будущего.

Если мы будем исходить из революционных упований, то здесь противостоят друг другу две точки зрения. Первая точка зрения принадлежала нормальному марксизму и опиралась на старую традицию «Коммунистического Манифеста». Она возлагала все надежды на политическую диктатуру пролетариата и полагала, что ее носителем, как правило, должна быть политическая партийная организация, неизбежно предназначенная для предвыборной борьбы. Партия или опирающийся на нее политический диктатор должны взять политическую власть в свои руки, а затем должна возникнуть новая организация общества.

Противниками, против которых выступала такая революционная ориентация, были, во–первых, те профсоюзы, которые представляли собой не что иное, как профсоюзы в старом английском смысле, т. е. совершенно не интересовались такими планами на будущее, поскольку планы эти были устремлены слишком уж далеко, а интересовались, прежде всего, такими условиями труда, что обеспечивали существование им и их детям. Они добивались высоких зарплат, короткого рабочего дня, охраны труда и т. д. Радикальный политический марксизм и был обращен, с одной стороны, против подобного тредюнионизма. С другой же стороны он боролся против исключительно парламентской формы компромиссной политики социализма, против того, что стали называть «мильеранизмом» с тех пор, как Мильеран[113] стал французским министром. Эта политика приводит к тому, что лидеры этого движения гораздо больше, чем революцией, интересуются собственными министерскими портфелями, а нижестоящие лидеры — тем, чтобы получить чиновничьи посты; из–за этого революционный дух оказался истреблен. Кроме того, за последние десятилетия от в прежнем смысле «радикального» и «ортодоксального» направлений отделилось еще одно, то, что обычно называют «синдикализмом», от французского слова syndicat — «профсоюз». Оно исходит из того, что не политическая диктатура, не политические лидеры и не чиновники, назначенные на свои посты этими политическими лидерами, а профсоюзы и их объединения должны в решающий момент взять экономическую власть в результате так называемого action directed[114]. Синдикализм возвращается к более строгой точке зрения на классовый характер движения. Ведь носителем окончательного освобождения предстоит стать рабочему классу. А вот все политики, которые суетятся в столицах и интересуются лишь тем, как обстоят дела с тем или иным министерством, а также шансами той или иной парламентской конъюнктуры, являются политическими карьеристами, а не товарищами по классу. За интересами их избранного круга всегда стоят интересы редакторов и чиновников частных компаний: эти люди хотят лишь заработать в результате увеличения количества приобретенных ими избирательских голосов. Синдикализм отвергает все эти интересы, сопряженные с современной парламентской избирательной системой. Только настоящий рабочий класс, организованный в профсоюзы, может создать новое общество. Долой профессиональных политиков, живущих для политики, что на самом деле означает за счет политики, а не для создания общества с новой экономикой! Типичными средствами синдикалистов служат всеобщая забастовка и террор. От всеобщей забастовки они ожидают того, что внезапная приостановка всего производственного процесса вынудит его участников, в особенности же — предпринимателей, отказаться от собственного руководства фабриками и передаст его в руки комитетов, которые должны формироваться профсоюзами. Террор же, проповедуемый ими отчасти открыто, отчасти скрыто, отчасти же отрицаемый (тут мнения расходятся), синдикалистская организация должна внести в ряды определяющих судьбы общества и господствующих в нем слоев, чтобы парализовать их еще и политически. Само собой разумеется, этот синдикализм представляет собой такой социализм, который фактически является совершенно беспощадным противником всякого рода военных организаций, ибо любые военные организации создают заинтересованных лиц — вплоть до унтер–офицеров и даже еще ниже, до солдат, которые в данный момент, по меньшей мере, в своем пропитании зависят от функционирования военной и государственной машины, т. е. отчасти заинтересованы прямо–таки в неудаче всеобщей забастовки, да и по меньшей мере служат для нее препятствием. Его противники — это, во–первых, все политические социалистические партии, работающие в парламенте. Синдикалисты могут использовать парламент самое большее в качестве трибуны, чтобы для разжигания революционных страстей в массах под защитой парламентской неприкосновенности то и дело провозглашать оттуда, что всеобщая забастовка наступит и должна наступить. Но даже это отвлекает синдикалистов от их подлинной задачи и потому внушает опасения. Ведь с этой точки зрения заниматься в парламенте политикой всерьез не только бессмысленно, но и попросту предосудительно. Противниками синдикалистов, разумеется, являются и всевозможные эволюционисты. И если существуют такие профсоюзные деятели, которые стремятся вести одни лишь битвы за улучшение условий труда, то синдикалисты, наоборот, выдвигают аргумент, что чем меньше зарплаты, чем продолжительнее рабочее время, и вообще чем хуже ситуация, тем больше шансов на всеобщую забастовку. Или возьмем эволюционистов партийной политики, утверждающих, будто посредством возрастающей демократизации государство врастает в социализм — синдикалисты ощущают к этой точке зрения величайшее отвращение: они предпочитают царизм. Естественно, для синдикалистов эволюционизм — это, как минимум, грубый самообман. Но тогда решающим вопросом становится следующий: откуда синдикалисты надеются почерпнуть силы, чтобы взять руководство производственными процессами в свои руки? Ведь конечно же, тяжелым заблуждением было бы полагать, что если хорошо вышколенный профсоюзный деятель работает долгие годы и досконально знает условия труда, то поэтому он должен знать и фабричное производство как таковое: ведь любое современное фабричное производство сплошь и рядом основано на калькуляции, товароведении, науке об уровне спроса, технической квалификации, — а по этим предметам необходимо все в большей степени упражняться на уровне специалиста, тогда как профсоюзные деятели, рабочие в полном смысле слова, не имеют абсолютно никакой возможности этому выучиться. Следовательно, волей–неволей они тоже должны проходить обучение у нерабочих, у идеологов из прослоек интеллектуалов. И действительно бросается в глаза, что в полном противоречии к лозунгам, согласно которым спасение может прийти только от настоящих рабочих, объединивших свои усилия в профсоюзе, а не от политиков и не от каких–то посторонних, — как раз к синдикалистскому движению, основные очаги которого перед войной находились во Франции и Италии, причисляет себя огромное количество образованных интеллектуалов. Что они в нем ищут? Романтика всеобщей забастовки и романтика революционной надежды как таковая — вот что очаровывает таких интеллектуалов.

Если присмотреться к ним, то мы узнаем, что они — романтики, что они внутренне не справляются с будничной жизнью и ее требованиями или отклоняют их и потому жаждут большого революционного чуда и удобной возможности ощутить собственную власть. Конечно, среди них тоже есть люди с организаторскими способностями. Вопрос лишь в том, покорятся ли рабочие именно их диктатуре. Разумеется, в условиях войны, при невероятных потрясениях, которые она с собой приносит, а также из–за того, как складываются судьбы этих рабочих, особенно — под воздействием голода — массы рабочих тоже могут быть охвачены синдикалистскими настроениями, а если у них в руках оружие, то под руководством подобных интеллектуалов они могут захватить власть, если такую возможность предоставляет политический и военный крах государства. Но я не вижу сил для руководства производством в мирное время ни среди самих профсоюзных деятелей, ни даже у синдикалистски настроенных интеллектуалов. Крупный эксперимент сейчас проводится в России. Но трудность в том, что мы сегодня не можем заглянуть через границу, чтобы узнать, как там на самом деле руководят производством. Согласно слухам, дела складываются так, что правительство большевиков, которое, как известно, состоит из интеллектуалов, часть которых обучалась здесь в Вене и в Германии (среди них, вообще–то говоря, немного русских), теперь перешла к тому, что среди фабрик, каковые вообще функционируют, — согласно социал–демократическим «Известиям» они дают 10% продукции мирного времени — вновь вводят систему сдельной оплаты на том основании, что иначе пострадает производительность. Они оставляют предпринимателей во главе предприятий — поскольку только предприниматели обладают знанием дела — и предоставляют им весьма значительные субсидии. Далее, они стали платить офицерские оклады офицерам старого режима, поскольку большевикам нужна армия и они увидели, что без квалифицированных офицеров дело не пойдет. То, что эти офицеры, вновь заполучившие в свои руки рядовой состав, долго будут терпеть руководство упомянутых интеллектуалов, кажется мне сомнительным; правда, пока им приходится с этим мириться. И, наконец, посредством лишения хлебных карточек большевики принудили работать на себя и часть бюрократии. Но длительно руководить таким способом государственной машиной и экономикой невозможно, и этот эксперимент до сих пор вызывает не слишком много воодушевления.

Поразительно лишь то, что такая организация вообще функционирует в течении столь долгого времени. Это оказалось возможным, потому что она представляет собой военную диктатуру, хотя и не генералов, а капралов, и потому что вернувшиеся с фронта солдаты действовали заодно с жаждущими заполучить землю и привыкшими к аграрному коммунизму крестьянами — либо солдаты с оружием насильственно овладевали деревнями, брали с них поборы и пристреливали каждого, кто подходил к ним слишком близко. Это единственный великий эксперимент с «диктатурой пролетариата», который был до сих пор проведен, и можно с полной искренностью утверждать: переговоры в Брест–Литовске проведены германской стороной самым что ни на есть лояльным образом в надежде, что мы заключим с большевиками настоящий мир. И произошло это по нескольким причинам: лица, заинтересованные в Брестском мире и стоявшие на буржуазных позициях, выступали за него, так как говорили себе: пусть ради Бога большевики проводят свой эксперимент, он, конечно, уйдет в песок, и тогда это послужит устрашающим примером; мы же были за мир по другой причине, так как говорили: если эксперимент удастся, и мы увидим, что там возможна культура, то они обратят нас в свою веру.

Препятствовал Брестскому миру г-н Троцкий, не желавший довольствоваться проведением этого эксперимента у себя на родине и надеждами на то, что если он удастся, то во всем мире это послужит беспримерной пропагандой в пользу социализма; с типично русским литераторским тщеславием Троцкий желал большего и надеялся с помощью словесных боев и злоупотребления такими словами, как «мир» и «самоопределение», развязать гражданскую войну в Германии, но при этом он был столь плохо информирован, что не знал, что немецкая армия рекрутируется, по меньшей мере, на две трети из крестьян и еще на одну шестую из мелких буржуа, которым доставило бы истинное удовольствие дать разок по морде рабочим или всем, кто стремится устраивать такие революции. С борцами за веру мир не заключают, их можно только сделать безопасными — таков был смысл ультиматума и вынужденного Брестского мира. Это должен понимать каждый социалист, и я тоже не знаю ни одного социалиста (безразлично какого направления), который не понимал бы этого — по крайней мере, в душе.

Если же теперь мы вступаем с нынешними социалистами в переговоры и при этом хотим действовать лояльно (а разумно только это), то им надо задавать два вопроса о современной ситуации. Как они относятся к эволюционизму? Имеется в виду мысль, служащая основной догмой марксизма, считающегося сегодня ортодоксальным, о том, что общество и его экономический строй развиваются строго по законам природы, так сказать, вступая в разные возрасты, и что, следовательно, социалистическое общество не может возникнуть никогда и нигде — прежде чем достигнет полной зрелости общество буржуазное, а этого, даже согласно мнениям социалистов, пока нет нигде, поскольку пока еще есть мелкие крестьяне и мелкие ремесленники, — так как же интересующие нас социалисты относятся к этой основной догме эволюционизма? И тогда выяснится, что, по меньшей мере, за пределами России все они стоят на одних и тех же позициях, т. е. все ши, и даже наиболее радикальные среди них, видят единcтвенно возможным последствием революции возникновение общественного строя, руководимого буржуазией, но нe пролетариями, так как для пролетариата еще не настала пора брать власть. Социалисты лишь уповают на то, что такой общественный строй постепенно, через несколько шагов, приблизит их к той окончательной стадии, с которой, как они надеются, в свое время произойдет переход к социалистическому строю будущего.

Если отвечать по совести, то любой честный социалист–интеллектуал обязан будет ответить именно так. Вследствие этого в России возникла обширная прослойка социал–демократов, называемая меньшевиками, которые стоят на той точке зрения, что этот большевистский эксперимент — навязать социалистический строй сверху буржуазному обществу при его современном статусе — не просто абсурд, но еще и преступление против марксистской догмы. Жуткая взаимная ненависть большевиков и меньшевиков имеет своей причиной это догматическое обвинение в ереси.

И вот, если подавляющее большинство лидеров, во всяком случае — все, кого я когда–либо знал, разделяют эти эволюционистские взгляды, то, конечно же, оправдан вопрос: чего должна при таких условиях достичь революция, исходящая из собственной точки зрения, тем более — во время войны? Она может вызвать гражданскую войну и тем самым, вероятно, принести победу Антанте, но никак не создать социалистическое общество; на развалинах государства она может привести к господству заинтересованных лиц из крестьян и мелкой буржуазии, т. е. радикальнейших противников всякого социализма (так, вероятно, и произойдет). Но все–таки прежде всего она причинит невообразимые потери капитала и дезорганизацию, т. е. замедление требуемого марксизмом общественного развития, каковое ведь предполагает непрерывно возрастающее насыщение экономики капиталом. Кроме того, необходимо учитывать, что западноевропейский крестьянин устроен иначе, нежели крестьянин русский, который живет при своем аграрном коммунизме. В России определяющим моментом является земельный вопрос, который у нас вообще не играет роли. Немецкий крестьянин, по меньшей мере, сегодня — индивидуалист, зависящий от собственности, передаваемой по наследству, и от своей земли. Его вряд ли можно заставить от всего этого отказаться. Гораздо вероятнее, что немецкий крестьянин станет союзником крупного землевладельца, чем радикально–социалистического рабочего, если ощутит, что рабочий угрожает отнять у него собственность и землю.

Итак, с точки зрения надежд на социалистическое будущее перспективы революции во время войны теперь являются наихудшим из возможных вариантов даже в случае успеха революции. То, что революция в наиболее благоприятном случае могла бы принести, — приближение политического законодательства к той его форме, к которой стремится демократия — революция социализму не даст из–за хозяйственно реакционных последствий, каковые она обязательно возымеет. И этого тоже ни один социалист, будучи честен, не сможет опровергнуть.