Чтение онлайн

Второй вопрос — отношение к миру. Все мы знаем, что сегодня радикальный социализм в пацифистски настроенных массах сочетается с желанием поскорее заключить мир. Но ведь совершенно ясно, что если задать этот вопрос любому лидеру радикальной, т. е. истинно революционной социал–демократии, то, отвечая начистоту, он обязательно признается: мир для него, для этого лидера — не решающая проблема, которой он придавал бы важность. Если быть до конца искренним, то он обязательно признается: если бы у нас был выбор между продолжением войны еще на три года с последующей революцией, с одной стороны, а с другой стороны, — немедленным миром, но без революции, то мы, конечно же, выступили бы за три года войны. Так пусть же он сам разбирается с пылом своей веры и со своей совестью! Вопрос же в том, окажется ли большая часть войск, которым приходится располагаться на театре военных действий за пределами Германии, того же мнения, что и эти вожди, диктующие им что–то в этом роде. И, разумеется, если принуждать войска к тому, чтобы они открыто высказали свои взгляды, спрашивать их надо в высшей степени лояльно и только соблюдая порядок. Общепризнанным является факт, что Троцкий мира не хотел. Сегодня этого больше не оспаривает ни один известный мне социалист. Но то же касается и радикальных лидеров всех стран. Если поставить их перед выбором, то и они, прежде всего, захотят не мира, но войны, если та будет способствовать революции (т. е. гражданской войне). Война в интересах революции, хотя такая революция, по их собственному мнению — повторяю — не может привести к социалистическому обществу, но самое большее, к чему она может (и это единственная надежда) привести с социалистической точки зрения, — так это к «наивысшей форме развития» буржуазного общества; следовательно, такое общество будет в какой–то степени ближе общества нынешнего к социалистическому обществу, которое когда–нибудь наступит, а вот насколько ближе — об этом ничего невозможно сказать. Правда, именно эта надежда в силу вышеприведенных причин является крайне сомнительной.

Дискуссии с убежденными социалистами и революционерами всегда обречены на провал. Согласно моему опыту, этих людей невозможно переубедить. Можно лишь заставить их высказаться о своих взглядах без обиняков, во–первых, по вопросу о мире, а во–вторых, по вопросу о том, что, собственно, принесет революция, т. е. по вопросу о постепенной эволюции, по сей день являющемуся догмой подлинного марксизма и отвергнутому лишь в России местной сектой, которая полагала, что Россия может перепрыгнуть через ступени развития Западной Европы. Эволюционистский марксизм представляет собой в высшей степени лояльную, а также единственно эффективную и возможную разновидность марксизма. Ибо я придерживаюсь мнения, что средств покончить с социалистическими убеждениями и надеждами не существует. Рабочие будут вновь и вновь становиться в каком–то смысле социалистами. Вопрос лишь в том, будет ли этот социализм терпимым с точки зрения государственных интересов, а теперь — в особенности с точки зрения интересов военных. До сих пор не было такой власти, в том числе и пролетарской, как, например, Парижская Коммуна или теперь большевизм, которая могла бы обойтись без чрезвычайного положения в случаях, когда в опасность попадали принципы ее дисциплины. Г-н Троцкий согласился с этим с заслуживающей благодарности искренностью[115]. Но чем непреложнее будет чувство рядового состава, что определяющими моментами поведения военных инстанций служат только объективные интересы по поддержанию дисциплины, а совсем не партийные или классовые интересы, т. е. что неизбежное происходит на войне лишь объективным образом, тем неколебимее будет оставаться военная власть.

Будущая государственная форма Германии (ноябрь 1918)[116]

Предварительное замечание

Нижеследующие наброски, опубликованные во «Франкфуртер цайтунг» в ноябре 1918 года, а здесь лишь стилистически приглаженные (дополнения по большей части вынесены в примечания), представляют собой чисто политические сочинения на злобу дня, без какого бы то ни было притязания на «научное» значение. Их цель заключается всего лишь в том, чтобы показать, что в противоположность широко распространенному мнению республиканская, великонемецкая, а не великопрусская государственная форма федеративного и при этом демократического характера, не является целиком и полностью невозможной, — а также дать толчок дискуссии. Несомненно, события очень скоро, так или иначе, сделают мои соображения устаревшими, подобно тому, как успела устареть моя работа «Парламент и правительство в по–новому обустроенной Германии» (1918), которая все еще исходила из наличия прусской гегемонии и монархии, и потому контуры будущего могла усматривать лишь в парламентаризации. Ведь действительно решающие материальные (социальные и финансовые) проблемы переустройства настолько принадлежат непроясненному будущему, что легче всего можно установить лишь их ни к чему не обязывающие государственно–технические рамки.

15 декабря 1918 Макс Вебер

I

Политически невышколенная нация с недостаточными дилетантскими силами стоит перед задачей заменить работу Бисмарка чем–то другим. Ибо работа эта в прошлом. Это необходимо уже по причинам внешней политики, игравшим весьма важную роль и при строительстве германского государства. Во–первых, из–за того, что распадается династическая Австрия: с точки зрения Бисмарка, такой распад можно назвать процессом, принесшим в жертву принадлежность 10 миллионов немцев к империи ради политической нейтрализации 30 миллионов не–немцев. Во–вторых, потому что перестал существовать династический союз с Россией, который основывался на общности антипольских интересов и на нейтрализации поляков. Одна из причин этого — конец милитаристской эпохи в истории Германии. Другая — то, что в любом случае прежнее династическое разрешение проблемы отдельных германских государств для будущего столь же маловажно, сколь и сама эта проблема. И что теперь? Хотя этот предварительный вопрос представляется в настоящее время практически решенным, все–таки мы еще раз задаем вопрос: парламентская монархия или республика?

Пусть останется вопросом, какую роль будут играть в грядущем чувства живой привязанности к династии. Мы оставались ей верными в силу исторических воспоминаний, а в Бадене — еще и из–за популярности и корректности тамошней династии. Однако же сегодня имеют вес лишь политические соображения. Интересы и задачи нации для нас неизмеримо выше остальных чувств, а также выше всех вопросов политической формы. Но формулировка последних тоже является для нас, в первую очередь, рациональной государственно–технической проблемой, а не делом чувства. Для многих из нас, в том числе и для автора этих строк, строго парламентская монархия, как прежде, представляет собой технически наиболее приспособляемую к обстоятельствам и в этом смысле сильнейшую государственную форму, без всякого ущерба для безусловно радикальной социальной демократизации, к которой мы стремимся и которой монархия не обязательно помешает. Мы выступали за явные, но умеренные неотвратимые преобразования (всякий, у кого есть глазомер, должен признать это после недавней русской революции), каковые, будучи своевременно осуществленными, могли бы сохранить династии в до основания обновленной системе. Плохие советчики монархий испортили все, да и сами монархии прореагировали враждебно. Они упорно держались за старую систему.

Однако же эта система оказалась обременительной, по меньшей мере, для прусско–германской династии до такой степени, что сегодня невозможно выступать в ее защиту. Династические соперничества еще в 1871 году погубили эльзасский вопрос. Сегодня они скомпрометировали нас на Востоке. Монархия не выполнила подобающей ей функции в военном государстве — препятствовать беспредельному господству военных. Более того, она стерпела адмиральскую демагогию и генеральскую диктатуру вместе с политизацией армии. Прежде всего благодаря так называемому «просвещению», чисто партийно–политическим махинациям, которые вбили клин между офицерами и рядовым составом, отравили внешнюю политику, и к тому же внесли в наше политическое руководство разлад и противоречия, стоившие нам доверия всего мира, в том числе и наших союзников. Теперь, после низвержения монарха, бранить его резкими словами было бы неблагородно. Но его самодержавное правление, отличавшееся шумной саморекламой и грубо попиравшее дух ныне отмененной конституции, и абсолютно дилетантская политика способствовали сплочению против нас коалиции всего мира. Было нарушено публичное обещание конституционного правления, сделанное в ноябре 1908 года. Кроме того, в годы войны наша мирная инициатива была перечеркнута речами монарха, и в конце концов (указ от 15 июня) война обрела характер личного поединка монарха с торгашеством — с англосаксами! Уже по этой причине монарх медлил с необходимым для его сана при прошении о мире отречением от престола. Теперь, все равно по какому праву, он навсегда навлек на себя ненависть, что сделало условия капитуляции, выдвигаемые нам противником, более тяжелыми. И, наконец, бегством из столицы и заигрыванием с путчистами монарх прямо–таки спровоцировал революцию. Переложение ответственности на министров, прискорбное с точки зрения достоинства, а кроме того не выдерживающее критики в связи с содержанием актов, публикация которых еще предстоит, доконало монаршую мысль. Все это настолько безнадежно дискредитировало прусскую династию, что отныне весьма важные государственно–технические соображения сделали невозможным ее сохранение вместе с сохранением других династий.

Однако старая система дискредитировала не только династии и их орган, старый Бундесрат, но, к сожалению, еще и парламент. Старательно подавляемый в своей мощи и угнетаемый по своему уровню, на протяжении десятилетий резко порицаемый льстецами старой системы, обесславленный в глазах армии в годы войны благодаря «просвещению», Рейхстаг не сумел снискать авторитет, позволивший бы ему в момент катастрофы удержать власть в своих руках. Впоследствии Рейхстагу пошло лишь во вред, что внезапно за него вступились прежние его хулители, которым существование прежде столь порицавшегося «парламентского войска» теперь отнюдь не помешало бы. Нам пришлось дорого поплатиться за поведение литераторов, льстивших господству чиновничества. Ибо выяснилось, что бюрократическая машина по характеру своих идеальных и материальных движущих сил и в связи с природой современной хозяйственной жизни, каковая при сбое в этой машине оказалась бы в катастрофическом состоянии, — при известных условиях, не раздумывая, готова служить каждому, кто физически обладает необходимыми средствами насилия и гарантирует сохранность чиновничьих должностей. Но отсутствие укорененного в доверии нации авторитета народного представительства проторило путь к революционной диктатуре. Поскольку же революциями всегда руководят меньшинства, против временной диктатуры как таковой возразить было нечего. Но с политической точки зрения надо принять во внимание еще и то, что при федеративном характере Германии полный разрыв с властями, которые до сих пор были легитимными, сильно усложняет конструктивную перестройку. С «исторической» легитимностью покончено. А специфическим «партиям среднего сословия» теперь в качестве обратного пути от насильственного господства солдатских советов к гражданскому строю остается лишь революционная, основанная на естественном праве легитимность зиждущегося на народном суверенитете учредительного собрания. Но это обусловливает освоение целинных земель. Мы, радикалы, само по себе такое положение можем лишь приветствовать. Правда, очевидно, что большие трудности для всякой рациональной перестройки обусловлены попросту тем, что теперь в Германии принимать решения по этим в высшей степени сложным вопросам приходится множеству учредительных собраний: общегерманскому, прусскому, баварскому, баденскому и собраниям прочих народов. Предположим, к примеру (сколь бы неправдоподобным ни был именно этот случай), что большинство прусского народа проголосовало за сохранение династии, но большинство народа империи в целом — за республику. Тогда было бы ясно, что постановление имперского учредительного собрания в пользу империи косвенно имело бы решающее значение и для Пруссии. Но легкой эту ситуацию не назовешь. И в любом случае — уже потому, что общеимперский строй выходит за рамки отдельных государств и, прежде всего, делает безотлагательным созыв общего учредительного собрания. Ибо, в первую очередь, от общеимперского строя зависят хозяйственные жизненные интересы как рабочего класса, так и буржуазии, совершенно независимо от того, какой размах приобретут социалистические преобразования.

Но состояние преобразований зависит еще и от ускорения. Тяжелой ошибкой в расчете со стороны части независимых социал–демократов является полагать или, скорее, под давлением слева убеждать себя, будто промедление повышает шансы социализма. Повышает оно исключительно шансы на гражданскую войну и на внутренний распад нашего хозяйственного порядка. Ибо с полной уверенностью можно сказать, что промедление привело бы к следующему: либо в не слишком отдаленном времени в Германию сами собой вошли бы войска Антанты, либо на основе Рейхстага из партий среднего класса образовалось бы контрправительство, с которым вступающие в Германию иностранные, например, американские власти затем могли бы установить связь, а впоследствии с помощью чрезвычайного положения могли бы провести несоциалистическое правительство ради заключения мира. Мы сможем прекратить этот беспредельный позор, а именно то, что мы вообще не в состоянии самостоятельно упорядочить наши внутренние отношения — лишь тогда, когда избежим гражданской войны, и вскоре возникнет «легитимное» правительство. Но ведь то, что учредительное собрание — надежное средство решительно воспрепятствовать гражданской войне, вовсе не обязательно. Все это зависит не от нас, как и не от социалистов, составляющих большинство, и не от независимых социалистов[117], но, прежде всего, от элементов, при каждом перевороте выступающих в роли прихлебателей, от тех, кто хочет жить не ради революции, а за счет нее, т. е. в качестве «Красной гвардии» или членов «революционных комитетов», либо в качестве уполномоченных этих комитетов, не имея постоянной работы, кормиться от ораторских и провокаторских услуг. Ибо именно это, а вовсе не что–нибудь иное, является сущностью как большевизма в России, так и родственных движений у нас, сколь бы безусловно надежной ни была идеологическая добросовестность их верхушки, состоящей из литераторов и борцов за веру. До тех пор, пока кормящимся из революционной кормушки прихлебателям хватает пропитания, они совершенно не заинтересованы в окончании теперешней ситуации. При таком своеобразии их движения попытки путчей с их стороны обязательно состоятся, а мы должны подождать, будет ли у социалистического правительства достаточно твердая рука для того, чтобы обезвредить этих «борцов за веру» сразу и беспощадно решительным, но все–таки гуманным образом и тем самым избежать вражеской оккупации, которая наложит отпечаток на судьбу не только германского социализма, но и всякой подлинной демократии на поколения вперед. Однако же лучше несвободного, фальсифицированного или навязанного принудительными выборами учредительного собрания было бы отсутствие такового. Ибо непризнание или срыв учредительного собрания в том виде, как они произошли бы при несвободных выборах, обязательно привели бы к тому, что вступившая в Германию Антанта вновь созвала бы старый Рейхстаг, а это можно сделать и без такого окольного пути. При свободных выборах социал–демократического большинства не будет. Без добровольного содействия буржуазии правительство мира не получит, и рано или поздно наступит оккупация. Как бы там ни было, это стоит хорошо уяснить, и так или иначе извлечь из этого урок.

С другой же стороны, попытка династического решения проблемы значительно усилит и без того серьезную опасность гражданской войны, а тем самым — и несвободу при формировании нашей конституции. Ибо попытка реставрации династий будет восприниматься и за границей, и, в первую очередь, у нас как начало направленного вспять пересмотра демократических преобразований вообще. Следовательно, скорый созыв свободного учредительного собрания, и тем самым — открытое провозглашение республики продиктовано тем, что в противном случае нам будет непосредственно грозить иностранное господство. Но говоря по чести, эту ситуацию мы должны уяснить себе не только из–за этого.

Республика как государственная форма представляется в настоящее время надежнейшим путем к тому, чтобы предложить решение стоящей теперь перед нами великогерманской проблеме. Мы должны выступить за ту государственную форму, которая позволит объединить в союзе по возможности наибольшее количество немцев. Пусть останется открытым вопрос, будет ли этот союз в нормальные времена республикой на длительный срок еще и для Австрии и Баварии. В настоящее время кажется, что будет, а если это так, то из этого надо сделать выводы.

Однако наряду с этими непосредственными политическими причинами, выводящимися только из современной ситуации, для нас, радикалов, в пользу республики говорит еще кое–что иное, имеющее длительную важность. К сожалению, государственно–технические вопросы неважными не назовешь, но, разумеется, для политики важнейшими они не являются. Гораздо большую важность для будущего Германии, скорее, имеет вопрос: обретет ли буржуазия в своих массах новый, более готовый к ответственности и наделенный большим самосознанием политический дух. До сих пор несколько десятилетий царил дух «безопасности»: укрытости под покровительством начальства, боязливого опасения всякой дерзкой новизны, словом, трусливая воля к бессилию. И как раз техническая добротность управления, то обстоятельство, что в общем и целом в материальном отношении дела шли хорошо, привели к тому, что обширные слои всего населения (а не только буржуазии) свыклись с жизнью «в футляре» и подавили в себе гражданскую гордость, без которой даже свободнейшие институты будут лишь тенями. Республика кладет конец такой «безопасности». Уже нет защищенности социальных и материальных привилегий и интересов исторической легитимностью помазанников Божьих. Из–за этого буржуазия будет полагаться исключительно на собственные силы и труд, как уже давно делали рабочие. При условиях общественной жизни, которые будут иметь место в обозримом будущем, буржуазия не должна бояться испытаний на собственные незаменимость и значимость. Именно поэтому, как мы надеемся, такое испытание пойдет на пользу ее чувству собственного достоинства. Ведь чувству собственного достоинства всякой нации шло на пользу то, что эта нация однажды отрекалась от своей легитимной власти, даже если, как в Англии, такая нация вновь призывала ее милостью народной. Конечно же, для развития этого национального чувства собственного достоинства скверно, что демократия пришла к нам не так, как в Голландию, Англию, Америку и во Францию, не в связи с успешными боями, или же не так, как мы стремились: не благодаря почетному миру, а вследствие поражения. Кроме того, сюда добавляется, политически омрачая будущее нашей демократии, позорная ликвидация обанкротившегося старого режима, которым она была отягощена. Нерадостные дни может обещать нации поначалу наша демократия. Республика зароняет в нас лучи надежды, и мы сегодня не знаем, все ли они сбудутся. Она не должна оставаться тем, чем она сегодня несомненно является для слишком многих, — наркотиком, позволяющим с помощью опьянения преодолеть ужасный гнет коллапса. В противном случае все будет кончено. Поскольку же отечество для нас — это страна не предков, а потомков, и поскольку к потомкам мы относимся и должны относиться с большим доверием, чем к старшему поколению, поскольку, наконец, принятое решение об отказе от династической легитимности мы расцениваем как средство наконец–то политически поста вить и буржуазию на собственные ноги, постольку несмотря на то, что мы лояльно покоримся любому решению большинства, принятому учредительным собранием и плебисцитом, мы все–таки безоговорочно и недвусмысленно занимаем республиканские позиции. Как же должна выглядеть республика? Это зависит от задач, которые мы перед ней поставим.