Чтение онлайн

Еще в середине XVIII века видный английский мыслитель Фрэнсис Хатчесон ставил вопрос: «Можно ли считать добропорядочным гражданином члена политической партии?» — и отвечал на него отрицательно, ибо таковой гражданин будет действовать не в интересах общества, а в интересах партии. Партия — всегда часть чего-то (от английского «part» — «часть»). Партия всегда устроена недемократично, и даже западная политология в лице ее виднейших представителей признает, что система политических партий — недемократический институт демократического общества. Более того, с позиций Аристотеля и Полибия, партия — олигархический институт, вмонтированный в демократию, что весьма не желательно. К сожалению, в XX веке этот факт затушевывается спорами о норме и пропорциональности представительства. Всерьез разбирается вопрос, каким образом сделать так, чтобы каждый гражданин имел равный удельный вес на выборах. На деле же граждане более не решают полновластно, как положено демократам, свою судьбу, а используются в качестве электората.

Чем больше избирательный участок, чем больше десятков тысяч граждан избирают депутата, тем меньше шансов, что они будут знать его лично. В этой ситуации единственный способ избежать наличия партий — пренебречь нормами представительства и вернуться, как в XIX веке, к двух, а если потребуется, и к трехстепенным выборам. Они считаются сейчас недостаточно демократичными, тем не менее, президент США избирается именно так. Его избирают выборщики, да и то на «праймериз» (предварительных выборах, в ходе которых выдвигаются кандидаты в депутаты центральных и местных представительных учреждений, кандидаты на пост президента и т. п.), что не идеально демократично. Однако это же можно сделать лучше: избирать выборщиков и доверить им избирать депутатов. Тогда будет сохранен элемент столь драгоценной неформальности, которая ограждает от того, чтобы между избирателем и избираемым протиснулась ловкая шайка (ею и является всякая партия, при любых нормах представительства остающаяся недемократическим элементом демократической системы). Во всех остальных случаях неизбежно движение к охлократии.

Есть огромная разница между гражданами, полновластно решающими свою судьбу и судьбу своего отечества, и толпой, бросающейся от одного стенда с предвыборными обещаниями к другому. Кстати, уже предвыборные обещания сами по себе являются в некотором смысле нарушением демократического полноправия — это тоже покупка голосов избирателей, только в причудливой, не улавливаемой уголовным законодательством форме. Разумеется, это не удел одних охлократий. И в демократиях это тоже бывало, а не только бывает сейчас. Но все же не следует путать гражданина и представителя электората. Не случайно «вождь народа», т. е. тот, кто что-нибудь обещает, греками назван «демагог»!

Власть толпы. «Искажением» демократии является охлократия («власть толпы», по-гречески), действующая в интересах части общества, а именно, социальных низов. Конечно, ни в одном справочнике не упоминается политическая система, которая именовала бы себя «охлократией», впрочем, как и «олигархией» или «тиранией» (в принадлежности к «искажению» никто не спешит признаться). Однако посмотрим на политическую мысль нашего времени. Многие западные политологи, в частности, и провозглашающие конец истории (наподобие Ф. Фукуямы), а вслед за ними и наши социологи и политологи отмечают, что гражданское общество на Западе исчерпало себя и сменяется массовым обществом. Но «массовое общество» — вряд ли вообще допустимый термин, ибо «общество» и «массы» — различные категории.

«Массы» и «общество». Общество — сложная система. Массы — система, предельно упрощенная. По определению С. А. Левицкого, общество стремится к симфонии граждан, а массы — к унисону. Общество признает ранг и воспитывает в согражданах чувство ранга. В демократическом обществе граждан учат уважать демократическую элиту, как, впрочем, и аристократическую, если она есть. Массы категорически лишены чувства ранга, одержимы уравнительной болезнью, рождают американскую поговорку: «Выделяться неприлично», требуют от любого представителя населения «быть, как все» (определение Хуана Ортеги-и-Гассета), и, наконец, руководствуются в политической жизни моральным императивом масс, который весьма точно описал Клайв Льюис: «А я не хуже тебя»! Само собой разумеется, подобный императив — всегда ложь, потому что образованный человек не скажет недоучке, а атлет не скажет слабосильному: «А я не хуже тебя»! Так всегда говорят те, кто хуже, но не желают в этом признаться. Резюмируя, можно сказать, что за «массовым обществом» скрывается определенная подмена — массы, провозглашаемые «обществом».

Даже в сословных обществах и, тем более, в обществах несословных всегда имеет и имело место основное социальное деление на три весьма не равные по размерам категории, как то:

— элита общества, которая может быть аристократической, либо демократической, либо (чаще всего) очень сложной системой, состоящей из элементов аристократической и демократической элит, а также бюрократических кругов;

— собственно народ или гражданское большинство населения (латинское «populus» или греческое «демос»);

— социальные низы, которые тоже могут называться по-разному в разные исторические эпохи, в разных языках, в разных политических системах (в лучшем случае — «плебсом», в худшем — «пролетариатом», но есть и еще худшие варианты, когда о социальных низах говорят «чернь» или, по-польски, «быдло»).

Одна из важнейших функций как общества, так и государства — противодействовать увеличению численности категории «социальные низы», т. е. деклассации общества, что довольно сложно и требует твердого общественного сознания и подчинения государства интересам общества. Общество и государство могут эффективно противодействовать «проваливанию» личности из народа в социальные низы двумя путями.

Во-первых, это — борьба со снижением профессионального уровня.

Наша нынешняя политическая система прегрешила непротиводействием деклассации граждан так, что ее можно даже не анализировать всерьез. Причем мы наблюдаем процесс разрушения профессионального и, в значительной степени, социального статуса не только тогда, когда профессиональный рабочий превращается в бродягу, но и тогда, когда профессиональный инженер или врач превращается в «челночного» торговца (он, конечно, повышает свой имущественный уровень, но все равно оказывается деклассированным). Должен сказать, что это не прерогатива нынешнего режима. Он представляет собой производное от коммунистического режима, далеко от него не ушел, а коммунистический режим весьма много прегрешил именно этим, что показывает следующий пример.

Римляне в имперские времена очень часто применяли в строительстве бетон. Бетонная техника технологически необычайно проста, и при возведении бетонных монолитов вместо профессиональных ремесленников можно было использовать рабов, хотя рабский труд всегда невысокого качества. При разрушении рабовладельческой системы в процессе христианизации общества в позднеантичной, а затем и в византийской строительной технике все меньше встречается бетон и все больше — кирпич. Причина тому социальная: кирпичное строительство требует относительно небольших групп высококвалифицированных ремесленников, т. е. по крайней мере потенциальных граждан. Мы же, наоборот, перешли повсеместно на сборный железобетон, когда в правление Н. С. Хрущева была провозглашена кампания тотального жилищного строительства (увы, провалившаяся: с коммунальными квартирами мы «переезжаем» в XXI век)! При этом желаемого сокращения рабочих рук не произошло, но они переместились со строительных площадок на заводы железобетонных изделий (ЖБИ), благодаря чему труд квалифицированных каменщиков, плотников, штукатуров сменился трудом рабочих ЖБИ, где может работать практически любая «пьянь», ибо необходимый уровень квалификации там предельно низок.

Во-вторых, это — вертикальная мобильность (путь менее эффективный). Тут государство помочь не может, может помочь только само общество. Общество честное и ответственное предоставляет возможность представителю низов подняться в категорию «граждан» точно так же, как и гражданину добиться вхождения в «элиту». Вертикальная мобильность — норма для гражданского общества, но общество может оказывать поддержку продвижению наверх.

И все же какие бы усилия ни прилагались любым обществом и государством (а их надо прилагать!), социальные низы остаются всегда. Рискну предположить, что они были даже в традиционных обществах, которые для нас сейчас уже не воспроизводимы и почти не сохранились, а во всех остальных системах они заметны куда в большей степени.

Проблема социальных низов связана в т. ч. и с религиозностью общества. Религиозные общества лучше противостоят формированию социальных низов. Вне всякого сомнения, из всех возможных религиозных обществ христианские общества наиболее успешно боролись с этим злом, но и в них образуются социальные низы.

Что же касается термина «массы», широко распространенного сегодня благодаря ряду исследователей, политиков, публицистов, то в их понимании он означает не социальные низы, а слитые воедино гражданское большинство (т. е. народ, по определению) и социальные низы. В результате получается некое аморфное целое. Тем самым термин «массы» становится опасен, а применяемый в практический политике и преступен — он разрушителен для гражданского общества. Дело не в закономерной эволюции «гражданского общества» в т. н. «общество массовое», а в сознательном стремлении ликвидировать гражданское общество и упростить систему.