Чтение онлайн

на поверхности замерзшего озера

сначала лед хрустит у берегов

и в мгновение ока трещина пронзает все

заметив ее, вы понимаете, что уже слишком

поздно

разлом слишком широк

он растет, удлиняется, заполоняет

все пространство

и в нем мерцает ледяная вода

то же самое

с трещинами души

после тебя, мой первый мертвец, павший

в грязи

в этой ужасной войне

в этой абсурдной войне, чей смысл я до сих пор

годы спустя

не понял, зачем мы воевали

кажется, мы победили

вырвали

великую победу для

народа

но я уже не знаю, за что бился тогда

тогда я задавал себе слишком мало вопросов

но после тебя, мой первый мертвец

все сложнее и сложнее

залатать эту трещину

расколовшую мою душу

едва проснувшись, я чувствовал, как она

растет, а я

с каждым днем отрывался

от себя самого

словно плоть стала чужой

не от этого тела, которое больше

не мое тело

а нечто вроде

анатомического механизма, машины

но не я

потому что я сам остался

в той грязи

рядом с тобой, мой первый мертвец

часть меня

не весь

в то время моя душа еще не

изошла трещинами

это было начало

Каждое утро в подвале уцелевшего здания в районе кожевников полковник входит в помещение, где дожидается сегодняшней работы. Так принято говорить: работа, и всем все понятно. Первый, кто отдает себе отчет, — это сидящий на стуле человек (если его еще можно назвать человеком, думает полковник. Он уже сломлен, и, похоже, с ним уже покончено). В подобные дни полковник почти чувствует облегчение, что не очень профессионально с его стороны. Хотя это гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Полковник часто размышляет над человеческой природой, которая обнажается в эти мгновения абсолютной наготы, когда с человека действительно сняли тонкий слой внешнего лоска — это можно назвать воспитанием, общительностью, любовью или дружбой. Такой лоск скрывает глубинную суть человека кровавого, его животную сущность, нутро — без него остается лишь органическая масса. Сорвите с человека кожу — и увидите нечто кровоточащее, ярко-красное, раздавленного червя, мало чем отличающегося от освежеванной собаки, как иногда думает полковник. Хотя, и тут он вынужден согласиться, часто финальной обработке предшествуют сюрпризы. Трус превращается в храбреца, а храбрец ломается и выдает всех своих, некоторые плачут и умоляют, другие не издают ни звука до конца. Последние — редкость, и полковник испытывает к ним нечто вроде уважения.

Конвойный молча стоит у него за спиной в глубине помещения, держась в стороне от круга желтого света, источаемого лампочкой под потолком. Полковник чувствует, что конвойному не по себе: тот пожелал бы оказаться в любом другом месте. (А разве сам полковник хочет быть здесь? Он уже не задает себе этого вопроса.) Полковник успел подметить, что конвойный утратил задор и рвение к выполнению работы, и складывается ощущение, будто одним своим присутствием он осуждает происходящее в подвале. Полковнику следовало бы написать рапорт и рассказать о своих наблюдениях генералу. Сомневающийся солдат — плохой солдат. Осуждающий — даже молча — солдат представляет из себя угрозу для всех. Полковник вспомнил развешанные по всем казармам плакаты времен Долгой войны: «Солдат! Сомнение — враг победы». За черными буквами юный военный возвел очи горе одновременно с усталостью, воодушевлением и даже каким-то прозрением. Продукт старого режима, чьи постулаты действуют по сей день. Полковник видел похожие афиши в Городе вдоль улиц-борозд и на стенах Особого отделения. Он не готов поклясться, но ему почудилось, будто на них изображен тот же солдат с тем же взглядом, устремленным в небо. Новый строй использовал старые плакаты, подумал полковник, на мелочах не приходится экономить, когда любишь позолоту с потолка до пола (вот еще один пример критического замечания в адрес нынешнего режима и начальства, и если бы полковник пораскинул мозгами, он бы понял: на подобное тоже можно донести).

Тем не менее полковник до сих пор не доложил о подозрительной нехватке веры у конвойного (да, подумал он, именно такие слова напрашиваются). Полковник сам не знает почему: возможно, его все меньше и меньше волнует происходящее. Каждое утро он вступает в световой круг крошечного подвального помещения и усматривает в спине конвойного это неуместное отношение, о котором следовало бы заявить: словно тот нарочно стоит в тени и пытается отмежеваться от работы. Однако полковник до сих пор не переступил порог мраморного Дворца, чтобы исполнить свой солдатский долг и положить конец затаившейся угрозе вместе с жизнью конвойного. «Сомнение — опасный вирус, распространяющийся среди людей и отравляющий победу». Однако (и у полковника нет никаких объяснений) каждый вечер он откладывает на завтра составление рапорта.

Вот и вы, Ихтиандры

мой худший кошмар

наихудший из всех

хотя я вас не ломал

не расчленял ваши тела

методично

как поступал со многими другими

как продолжаю поступать

ведь таково мое призвание

призвание не выбирают

от него можно отказаться

возразите вы

но после вас, Ихтиандры

что мне терять

ведь участь уже предопределена

ведь вы вернетесь меня мучить

бледные и разбухшие от мутной воды

такими я вас помню

такими вы являетесь за закрытыми

веками

в моей голове

если я вырву веки и глаза

вы будете

по-прежнему здесь

вы кроетесь в уголках черепной коробки

вы моя бесконечная пытка

могли он знать в тот вечер, могли знать