Чтение онлайн

— Здравствуйте, Эльвира, — первым заговорил мужчина. — Я Николай. Рад вас видеть. Добро пожаловать.

— Здравствуйте, — кивнула я, выдав профессиональную полуулыбку, но внутри уже всё плыло.

Давид посмотрел на меня с едва заметным блеском в глазах — как будто видел насквозь.

— Петя, — повернулся он к мальчику, — познакомься. Это тётя Эля. Она хорошая.

Ребёнок протянул мне ладошку. Я сжала маленькую ручку, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Очень приятно, Петя.

— Ты такая красивая! — выдал он с улыбкой, и я едва не рассмеялась.

— Спасибо, — выдохнула.

Внутри было странное напряжение.

Словно всё это — не по-настоящему. Как будто я наблюдала за сценой в фильме, где мне отдали роль, но забыли выдать сценарий.

И Давид… он смеялся с детьми. Подбрасывал кого-то вверх, вел за ручку, принимал детские рисунки, и я… не понимала.

Если ты так любишь детей… почему своего не признаешь?

Почему Ваня – вне твоей жизни? Почему мать твою?

Я стояла в стороне, наблюдала, пока он не поманил меня пальцем.

— Эй, неженка, ты чего в углу зависла? Иди, тебе идет улыбка.

Я подошла. Не потому что хотела — потому что надо было вписаться. Не выделяться.

И вдруг оказалась среди малышей. Они лепетали, задавали странные вопросы, просили показать, как я умею делать смешные рожицы — и я улыбалась. Играла с ними. Вовлекалась.

Смех. Камеры. Фуршет. Шампанское. Речи.

Всё было слишком… открыто.

Я нервно оглядывалась. Хоть бы никто не узнал. Ни коллега, ни кто-то из старших офицеров, ни человек, который может понять, кто я на самом деле.

Слишком много камер. Слишком много лиц.

И вдруг внутри всё заклокотало.

Я здесь. Я с ним. Я в этом платье, в этом свете, под этими людьми. А если кто-то узнает?

Если всё рухнет прямо здесь, под вспышками фотокамер?

Впервые за долгое время переживание взяло верх.

Не расчет, не хладнокровие — страх.

Я улыбалась, но внутри себя уже не узнавала.

И чувствовала, что что-то изменилось. Не снаружи. Во мне.

Я не понимала, что со мной. Всё казалось таким реальным — смех, музыка, детские ладошки, вспышки камер… но внутри меня будто кто-то переворачивал все вверх дном.

Я украдкой взглянула на него.

Давид отошёл в сторону. Больше не играл с детьми, не бросал вверх малышей, не подхватывал за ручки — теперь он стоял в кругу мужчин. В костюмах, с серьёзными лицами, с папками, планшетами, недопитыми бокалами.

Говорили о чём-то важном. Интонации тихие, лица сосредоточенные.

Я должна подойти.

Подслушать хотя бы пару фраз.Я на задании, чёрт возьми. Я здесь не просто так. Это мой шанс.

Я уже сделала шаг вперёд. Только один. И тут — тянущая ладошка.

— Тётя Эля, а вы умеете рисовать звёзды? — девочка лет шести смотрела на меня с надеждой, огромными глазами.

— И ракеты, — добавил мальчик рядом. — А ещё котиков!

Я обернулась. Вокруг уже собрались несколько детей. Все разные — светлые, темноволосые, лысенькие, с повязками, в шапочках. Но всех их объединяло одно — улыбка.

Такая настоящая, искренняя. И такая… тяжёлая, потому что ты знаешь, что за этой улыбкой — химиотерапия, уколы, капельницы, страх и мужество, которое им самим не до конца понятно.

Я не смогла уйти.

Я села на пол прямо с ними, взяла лист бумаги и начала рисовать. Звезду. Потом — криво, неумело, но старательно — кота. Потом ракету. Они смеялись, помогали, давали свои маркеры.

А я…

Я не понимала, кто я сейчас такая.

Прокурор?

Офицер?Женщина на миссии?Шпионка в платье?

Или просто — человек, который не смог пройти мимо?

Улыбки этих детей были выше закона, выше справедливости. Выше всего на свете.

Началась церемония. Большой холл, много гостей, важные персоны. Министры, представители администрации, журналисты. Кто-то щелкал фотоаппаратом, кто-то записывал. Красная лента. Аплодисменты.

Камеры снова щелкали. Репортеры записывали речь главврача.

Отделение онкологии для детей официально открыто.

Все хлопали. Я тоже. Но внутри меня всё было на грани срыва.

Тревога росла.

Она поднималась, как вода в реке перед наводнением.

Потому что я знала — вечер подходит к концу.

А это значит, что скоро — он заговорит.

Скажет что-то, чего я не смогу не услышать.Что-то, что или сломает меня — или приблизит к цели.

И я не знала, чего боюсь больше.

Эльвира

Давид снова вёз меня домой. Как и в тот раз — молча.

Ни тебе фраз, ни намёков, ни попытки заговорить. Только фары машины, дорога под колёсами, и его профиль, освещенный мерцающим светом приборной панели.

А я сидела рядом и не понимала, что это за прикол такой.

После всего, что было сегодня… после этой больницы, детей, улыбок, разговоров, шампанского, после того, как он, чёрт подери, так свободно чувствовал себя в окружении медиков, и — тишина?

Молчание сжигало сильнее, чем любые слова.

Внутри всё клокотало. Он опять выстроил какую-то чертову игру, а я, как дура, плыву в ней — даже не зная, на каком я ходу.

Я не выдерживала.

В голове у меня — буря.

Как будто весь день был тщательно отрепетированной театральной постановкой, а теперь — тишина, финальный занавес. Только вот аплодисментов не было. И я не понимала, что всё это было.

Больница, дети, свет, камеры. Он — в центре всего, уверенный, добрый, активный. Врачи с ним как с родным, сотрудники улыбаются. Он там как рыба в воде.

Потом фуршет, и этот его круг — мужчины в серых костюмах, обсуждение чего-то важного. Он отходил к ним на десять минут, я чуть не сорвалась, чтобы пойти следом.

О чём они говорили? Кто они? Что за связи?

И вот теперь — молчание. Давид за рулём, взгляд вперёд, будто меня рядом вообще нет.

Я не выдержала.

— Тебе от меня что надо? — вырвалось. Голос был ровным, но внутри всё дрожало.

Он не сразу ответил. Медленно повернул голову, окинул меня взглядом — тёмным, спокойным, с этой своей фирменной ухмылкой.