Чтение онлайн

С каждой застёжкой, с каждым движением я чувствовала, как что-то умирает внутри.

Он стоял, облокотившись плечом о дверной косяк, с холодной полуулыбкой, как человек, который уже поставил точку.

Я натянула пальто. Плечи опустились. Спина — прямая. Ни слёз. Ни сцены. Ни проклятий.

Я прошла мимо него, не глядя. Он не остановил. Не сказал ни слова.

Я вышла из квартиры, как будто из ловушки, и только на лестнице позволила себе выдох.

Ехала в такси долго. Уткнувшись в стекло. Не замечая улиц, не слыша радио, не чувствуя ничего, кроме глубокого, липкого унижения.

Как?

Как я позволила себя так обвести вокруг пальца?

Я, умная, осторожная, сильная… стала игрушкой.

Я думала, что веду игру. Что контролирую. Что приближаюсь к цели.

А он... с самого начала играл мной.

Он знал. Затащил в постель.

Чтобы доказать себе, что может.

Чтобы унизить.

Я чувствовала себя ущемленной. Раздавленной. Словно меня раздавили между пальцами — и бросили.

Где я ошиблась? Где прокололась?

Или просто — не могла не проиграть?

Это был самый страшный проигрыш в моей жизни.

Потому что он был — личный.

И я не знала, как снова себя собрать.

Я сидела, сгорбившись, в углу заднего сиденья. Губы были сжаты в тонкую линию. В груди стоял ком. Стыд. Боль. Злость — не на него, нет, — на себя.

Наивная, глупая, смешная. Умная женщина, которая позволила себя поймать, обнажить, сломать.

Пока за окном сменялись дома и фонари, превращаясь в размазанное пятно.

Мне конец.

Он действительно знал всё это время…

Если он докажет, что я вела за ним наблюдение, что я — прокурор, внедрившийся в его окружение…

Это будет конец всему.

Погоны — с плеч.

Карьеру — под откос.

Имя, которое я строила годами, — в грязь.

А если он подаст жалобу? Или спустит информацию наверх?

Или хуже… у него есть связи. У него есть Николай. А если они уже слили данные в ведомство?

Боже, что я сделала?

Что ты наделала Эля…

Я не просто следила за офицером ФСБ. Я позволила ему…

трахнуть себя.

Добровольно.

Я думала, что управляю ситуацией. А в итоге — он вёл меня, как слепую кошку.

Я сама всё запорола. Своими руками. Своими слабыми, дурацкими эмоциями. Своей жаждой понять его. Прикоснуться к нему. Убедиться, что он не зверь. А он оказался хуже.

А теперь… могу потерять всё.

Погоны.

Статус.

Судебную практику.

Будущее.

Чё ж делать, блин…

Я вздохнула резко, так, что в груди заболело.

Телефон завибрировал.

Алла.

Я нажала ответить, выпрямляясь.

— Алло?

— Элька… Элька… срочно… — голос сестры дрожал. — У меня сын… Ваня… в больницу попал…

И всё.

Все мысли. Вся боль. Весь позор — исчез.

Мир остановился.

А потом — резко перевернулся.

Но не было времени на панику.

Ваня.

Сейчас — только он.

А разбираться с собой я буду потом.

Если, конечно, будет потом.

Эльвира

Больничные стены давили.

Запах антисептика, яркий свет и детский плач из соседнего кабинета. Я сидела в коридоре, рядом с Аллой, которая сжала руки до побелевших костяшек, а Ваня за дверью — ему накладывали гипс.

Садик. Велосипед. Бордюр. Трамплин — он так назвал бетонное возвышение, с которого «полетел».

Мальчик просто хотел покататься. Просто играть. Просто быть ребенком.

Теперь — слёзы, бинты, врачи и его испуганный голос:

— Мама, мне больно…

Я смотрела на Аллу — она молчала, но в глазах был страх и боль, которые я знала наизусть.

Она уже была предана однажды. Давидом. Тем, кто дал, а потом отобрал. Кто появился — и исчез. Кто дал ребёнка — и забыл про него.

И теперь… меня он тоже кинул.

После ночи, в которой я была голая не только телом, но и душой.

После взгляда, после рук, после слов…

После всего.

Он знал. Всё знал. И позволил мне опозориться. Позволил всему случиться. Позволил раскрыться. А потом — с холодным спокойствием вышвырнул, будто выполнил задание.

И мы теперь сидим здесь, две брошенные бабы.

Одна — с ребёнком на руках.

Другая — с разбитой самооценкой, с мёртвой карьерой на горизонте.

Я проклинала себя.

И его.

И всё, что между нами было.

Но больше всего — свою слабость.

Мы обе — просто эпизоды в его жизни.

А у нас — руины.

Мы сидели в кафе напротив больницы.

Я заказала два чая, но мы не пили.

Ваня уснул в палате, под наблюдением. Уставший, измученный.

А у нас была… тишина.

Алла смотрела в окно. Сгорбленная, уставшая, с потухшими глазами.

Я долго собиралась. Слова ходили по кругу в голове. Но в какой-то момент, как резким рывком, я выдохнула:

— Алла. Мы должны поговорить.

— Говори.

— О Давиде. О том, что было. О Ване.

Она посмотрела на меня. Медленно. С тревогой.

— Что именно ты хочешь знать?

— Всю правду. Не красивые рассказы. Не то, что я «и так всё знаю». А правду, которую ты прячешь уже… сколько лет?

Алла молчала. Только сжала салфетку в руках.

— Я знаю, что он бросил тебя. Ты рассказывала. Что он исчез, когда узнал о беременности. Что он отвернулся от ребёнка. Что он не поверил.

Я сделала паузу. А потом… ударила точно:

— Алла. Что ты скрываешь?

Глаза ее дрогнули. Нижняя губа задергалась.

— Что ты…

— Ваня — не его сын, да? — Как пощечина наотмашь.

Она опустила взгляд. Салфетка разорвана в ее пальцах.

Молчание.

Потом — тихо. Почти беззвучно.

— Да.

Это было, как удар в живот.