Чтение онлайн

– Я…

Я сбиваюсь. Я не была готова к этому. Я должна что-то ей сказать, или она сообщит папе, что я пропустила уроки.

– А ты зачем явилась? – Я неловко занимаю позицию обороны.

– Твой отец упомянул, что не успел оставить что-нибудь в холодильнике для тебя и Олли, – отвечает Клемми. – Вот я и подумала, что быстренько сооружу лазанью.

Мой желудок тут же урчит – я ведь почти не притронулась к ланчу.

– Что, опять Дженни? – спрашивает Клемми.

Я трясу головой, злясь из-за того, что у меня перехватывает горло от подступающих слез. Когда Клемми обнимает меня, я снова не могу справиться с нахлынувшими чувствами, как в столовой колледжа, и с запинкой выкладываю ей все о сообщениях Верховного мага.

– Они… они говорят, что мою маму убили.

За этим следует долгое молчание. Призрак мамы всегда был дополнительной причиной неловкости для Клемми.

– Но это невозможно, милая, – говорит наконец Клемми.

– Но ты ведь тогда не знала папу, да? – Я поднимаю на нее глаза. – Я хочу сказать, он когда-нибудь говорил тебе…

– Это не мое дело – рассуждать о… Давай-ка сядем.

И она подталкивает меня к дивану и сует мне в руки стакан сквоша [2] , а я замечаю, что она избегает моего взгляда.

– Папа тебе что-то говорил? Что-то такое, чего не сказал мне?

После паузы она берет со спинки дивана одеяло и накидывает его на меня. Редко, очень редко, но мне хочется, чтобы я могла как-то наладить связь с Олли. Он всегда точно знает, что сказать, чтобы получить от людей желаемое.

– Пожалуйста, Клемми, – говорю я. – Я ничего не скажу папе. Но я заслуживаю того, чтобы знать, что именно случилось с моей мамой.

– Ну, это, наверное, ничего не значит, – отвечает наконец Клемми, садясь рядом со мной. – Просто однажды твой отец сказал мне, что на ее теле было множество… отметин. Они исчезли через пару часов после того, как он понял, что она… но они явно… явно очень встревожили его.

– Что за отметины?

– Я не уверена, милая. Он просто сказал, что ее как будто всю порезали, но ведь такого быть не могло, если ты меня понимаешь. Он сказал: «Как будто операция пошла неправильно». Ну, если я правильно запомнила.

Я думаю о шрамах на лице моего ангела-хранителя. Папе никогда не нравилось, что я ее рисую. Он старался не смотреть на мои рисунки. Теперь я понимаю почему. И незачем даже гадать, отчего он просто не сказал мне, что они его расстраивают. У нас такое не принято.

Мое сердце колотится так, что, кажется, дрожат стены.

– Ферн? Хочешь, подадим жалобу на эту особу? – говорит Клемми, сжимая мое колено. – Я могу тебе помочь в этом. Мы сможем выяснить, кто за этим стоит.

Клемми – сержант полиции, так что это как раз та область, где она действительно может оказаться полезной. Но мне совершенно не хочется обращаться в полицию. Когда я в последний раз официально имела с ними дело – после того костра, – мне обещали обязательно наказать Дженни и Олли за то, что они со мной сотворили, но все кончилось ничем. Только и получилось, что папа и Клемми много шумели, но реально не делали ничего, чтобы защитить меня. Кроме того, если они узнают, кто такой Верховный маг, я могу потерять единственный шанс больше узнать о рыцарях и о маме. Я сумею сама с этим разобраться.

– Нет. Но все равно спасибо, – говорю я.

И притворяюсь уставшей, чтобы избежать дальнейшего разговора. Она еще какое-то время суетится в кухне, пока дом не наполняется запахом расплавленного сыра, потом ставит лазанью на кухонную стойку, чтобы та остыла, и, уходя, целует меня в лоб.

Я могу испытывать смешанные чувства к милой Клемми, но как только она уходит, дом начинает казаться грозным, чего никогда прежде не было. В коридоре висят мои старые работы: суровые лица и пустынные пейзажи. Дверь спальни Олли заперта. В моей комнате ужасно холодно, потому что обогреватель сломался. Я возвращаюсь на диван и продолжаю поиски с помощью старого папиного ноутбука.

Требуется несколько часов и три порции лазаньи, чтобы найти что-то еще – интервью со старой скрюченной женщиной, которая утверждает, что некогда была рыцарем Аннуна. У нее провалившийся рот, большинство зубов отсутствует, и от этого ее трудно понимать. «Это случается на ваш пятнадцатый Самайн, – говорит она, тыча пальцем в сторону камеры, и ее губы сжимаются вокруг этого слова – „Сау-айн“. – Видите ли, свет меняется. Огни Аннуна. И тогда рыцари вас находят. Свет меняется, и вы понимаете…»

Видео гаснет, как и то, предыдущее. Четкая картинка внезапно сменяется чернотой. Я не могу найти что-то еще. Но это все же совпадает с тем упоминанием об Аннуне и рыцарях, а теперь появилось еще и новое слово. Я ищу «Самайн» и выясняю, что в общем это просто другое название Хеллоуина. Я смотрю на настольную лампу рядом. Она отказывается делать что-нибудь примечательное. Верховный маг тоже упоминал сегодняшнюю ночь. Это случается на ваш пятнадцатый Самайн. Мне пятнадцать. Знал ли это Верховный маг?

Позади меня мигает свет в коридоре. В замок входной двери кто-то вставляет ключ, и вскоре после этого появляется Олли. Его школьная форма заляпана грязью, и даже с такого расстояния я ощущаю запах сигарет.

– А-а, ждешь меня, Ферни? Как мило с твоей стороны!

Он находит остатки приготовленной Клемми лазаньи и сует миску в микроволновку без дальнейших рассуждений. Я тоже ничего не говорю. Я пытаюсь побить собственный рекорд молчания, последний период длился одиннадцать дней. Сейчас уже девятый день, так что я полна надежд. Но в то же время мне отчаянно хочется рассказать ему о том, что я обнаружила. Из всех людей он единственный, кто может понять, каково это, и знать, что с этим делать. Но слова застревают у меня в горле. Призрак того костра возникает между нами. Олли не в силах встречаться со мной взглядом с тех пор, как это произошло; только не после того, как я увидела жгучий стыд в его глазах, когда он крался прочь после той выходки.

Если говорить о близнецах, то вам вряд ли удастся найти двух более непохожих друг на друга людей, чем Олли и я. Нам бы следовало быть одинаковыми, и, если присмотреться, вы можете увидеть, что наши подбородки, и глаза, и носы – одной формы. Но Олли красавчик, а я просто… странная. У моего брата золотистая кожа, словно он приплыл из Испании, густые темные волосы и сияющие синие глаза, что делает его похожим на кинозвезду прежних времен. Между тем как я… ну, лучше просто сказать, что когда папа описывает меня как «удивительную», он слишком добр. Мои светлые волосы и бледная кожа настолько невзрачны, что, когда я надеваю солнечные очки, никто ничего не замечает. Вот только не многие люди носят солнечные очки, если это не разгар лета, так что большую часть года мое уродство слишком очевидно. У меня ярко-красные радужки глаз. Доктора говорили моим родителям, что это просто некая генетическая аномалия. Одна из многих. Пока я росла, это не слишком много значило для меня, потому что Олли всегда был рядом. Мой близнец и я вместе смотрели в лицо миру, и если Олли говорил, что я вполне ничего себе, другие разделяли его мнение. И десять лет мы были лучшими друзьями – брат и сестра. Потом началась средняя школа – и все изменилось. Я, конечно, добавила на свое лицо шрам от ожога в прошлом году, но разница между братом и мной закрепилась еще до пожара.

– Ты опять ведешь себя противно, – говорит Олли, стоя ко мне спиной.

– Что? – Черт.

– Таращишься на меня вот так. Нечего и удивляться, что люди тебя ненавидят.

– Я на тебя не таращилась. Не льсти себе.

Я отворачиваюсь и иду наверх.

Назойливые попытки Олли оскорбить меня разбивают все мои мысли о том, чтобы ему довериться.

Снаружи церковные колокола начинают отбивать полночь. Могила моей матери где-то рядом с этими колоколами. Ладно, если ее убили, я просто должна сама узнать об этом больше.