Чтение онлайн

Миссис Хилл поглядела на Сару предостерегающе.

— Да…

— Сара. Не смей осуждать других за то, в чем, возможно, должна винить саму себя.

Сара подняла яблоко и со всей силы вонзила в него нож. Поджав губы, она срезала волнистую полоску кожуры, глядя, как кожица кольцами опускается на чисто вымытую столешницу. Нет, все пошло не так. Решительно не так, как следовало бы.

Спустя несколько часов по приказу мистера Беннета Джеймс Смит появился на кухне и предстал перед миссис Хилл. Экономка окинула его долгим оценивающим взглядом. Он был худ. Очень худ. Кожа так обтягивала череп, что вырисовывались отдельные косточки, особенно рельефно выделялись глазницы запавших глаз и челюсти. А уж до чего грязен! Чернота под ногтями, сальные волосы, на коже и платье грязные потеки. А само платье — казалось, владелец надергал эти вещи с чужих бельевых веревок. Не красила его и борода, клочковатая и неухоженная. Этот парень долго бродяжничал.

— За что прикажете браться первым делом, мэм?

Сняв с плиты чайник, экономка кивнула в сторону судомойни:

— Для начала приведем тебя в порядок.

Она плеснула горячей воды в каменную мойку и подлила из бачка холодной, протянула ему обмылок, льняное полотенце и гребешок, сходила за бритвой мистера Хилла и поправила ее на ремне. Рядом с мойкой она оставила еще и ножницы, чтобы он остриг ногти.

Вернувшись на кухню, миссис Хилл с солью отскребла столешницу и, выкладывая на стол хлеб, масло и сыр, слушала, как в судомойне отфыркивается и плещется парень. Давеча около мойки он засучил рукава, а руки — как крученые канаты: ни жиринки, одни кости да жилы. Что и говорить, тяжелые нынче времена, видно, пришлось ему помыкаться, пока был без работы.

Накрыв на стол, экономка села и стала дожидаться. Вскоре он вернулся из судомойни. Голова после мытья еще не просохла, и с волос за ушами капало. Бороды как не бывало, а кожа на ее месте оказалась белой и нежной. Парню было не по себе, в тесноватой кухне он передвигался неловко, то и дело натыкаясь на табуреты и стулья, лохани, утюги и кастрюли. Он, похоже, был из тех мужчин, которым неуютно в четырех стенах.

— Ну, что теперь, мэм?

Миссис Хилл выдвинула из-за кухонного стола стул. Парень смотрел на нее сверху вниз.

— Садись.

Она налила ему чашку чаю, поставила рядом кувшин молока, положила кусок сахара на краешек блюдца. Нарезала хлеб и сыр, принесла из кладовой несколько ломтиков окорока. Она уже разложила все перед ним на столе, а он все смотрел на чашку. Чай так и остался нетронутым. Губы (он то и дело их покусывал) обветрились и потрескались.

Она села против него:

— Ты не любишь чай?

— Нет, я…

— Хочешь молока? — Экономка отодвинулась от стола. — А то у нас есть пиво. Может, выпьешь кружечку?

— Я люблю чай, дело не в том. — Его взгляд тревожно заметался по помещению.

— Так в чем же дело?

— Не заслужил. Сперва нужно заработать.

— Нет, — сказала она, — здесь у нас не так. Здесь надо сначала поесть.

Он поднял на нее ясные глаза.

— Здесь для тебя всегда будет еда. Завтрак, обед и чай. Сначала ешь, потом работаешь, — произнесла она. — Можешь больше не беспокоиться на этот счет.

Тут он улыбнулся, и улыбка совершенно преобразила его: тревоги как не бывало, лицо смягчилось и помолодело. Взяв кусок сахару, он отложил его в сторонку, потом поднял чашку и отхлебнул.

— Чай хорош, — заметил он. — Спасибо.

— Тебе что же, не по вкусу сахар?

— По вкусу. Но не возьму.

Она придвинула поближе тарелку с окороком, глядя, как катается адамово яблоко у него на шее. Взяв нож, она воткнула его в масло и протянула парню. Он намазал маслом хлеб, сверху положил ломоть окорока и кусок сыру, сложил пополам и откусил. Когда он закончил, у нее уже был наготове внушительный клин крыжовенного пирога и жирные желтые сливки в чашке с серебряной ложечкой.

Он посмотрел на нее. Потом покачал головой и тихо рассмеялся.

— Что?

— Ничего. Так просто. Спасибо.

Он подцепил ложечкой ягоды и съел. Когда доел первый кусок, миссис Хилл подала второй. А после, решив, что он все еще голоден, просто подвинула к нему блюдо с остатком пирога и велела прикончить.

— Интересно… — начала она, когда он кончиком пальца подобрал с блюда крошки. — Мистер Б. не говорил, где ты работал раньше.

— О, в разных местах.

— Приехал издалека?

— Не так уж. А вообще где я только не был.

— И всегда состоял в услужении?

— Вроде того. И за лошадьми ходил. Лошадей-то я знаю.

— Ну что ж, — помолчав, но так и не дождавшись продолжения, заключила миссис Хилл. — Теперь ты здесь.

— Да.

— И это к лучшему.

— Да, — повторил он. — Спасибо вам, мэм, за прекрасную еду.

— Можешь называть меня «миссис». Надеюсь, тебе здесь понравится. — Миссис Хилл приняла у него опустевшую тарелку и чашку с изящным узором из листьев на донце, поставила их на блюдо из-под пирога и отодвинула свой стул. — Мы тебе рады.

— А все-таки, что теперь, миссис? Что мне поручено делать?

— Ступай обустраивай свое жилье, там, над конюшней.

Он вскочил, утирая рот.

— Там у тебя слышно, когда на церкви бьют часы, — продолжала она. — Приходи к четырем. Будешь прислуживать за ужином вместе с мистером Хиллом.

Он кивнул.

— Ах да… есть у тебя другое платье?

Он оглядел свой просторный длинный жилет, обвислые бриджи и посмотрел на нее с улыбкой. Помотал головой.

— Я подберу тебе что-нибудь.

— Вы очень добры.

— Мистер Б. со временем обмундирует тебя как положено, но тебе понадобится одежка и на каждый день. Нельзя же ходить за лошадьми в ливрее.

— В ливрее?

Миссис Хилл кивнула. Джеймс скривился, и она не сдержала улыбку:

— Ну довольно. А теперь ступай!

После его ухода миссис Хилл с трудом влезла на чердак, пробралась между старыми коваными сундуками, ларями и коробами с надписанными на них давно забытыми девичьими фамилиями или именами мальчиков, отправлявшихся на учебу. Экономка протирала их, смахивала старую паутину, расстегивала пряжки на ремнях и откидывала крышки, вздымая клубы пыли. Извлекая на свет сорочки и ночные рубашки, обладатели которых давным-давно из них выросли, и узкие, вышедшие из моды мужские наряды, она по одному подносила предметы к свету. Прикидывая на глаз размер и оценивая степень обветшания, миссис Хилл невольно вспоминала те времена, когда все это еще носилось, было впору и считалось щегольским.