Чтение онлайн

Подготовка к развлечениям шла и на кухне: в дни Рождества требовалось постоянно стряпать всевозможные лакомства и особые блюда, непрерывно стирать скатерти и салфетки. В кухне было шумно и тесно из-за чужого люда: горничная Гардинеров, ожидающие гостей кучера, сутолока приходящих и спешащих назад посыльных с приглашениями от соседей и ответами. И у каждого из них имелось тело, как назло заслоняющее нужный предмет, ноги, через которые приходилось перешагивать, и локти, норовящие задеть дорогую посуду или шаткий шкафчик. Ни на минутку не удавалось Джеймсу и Саре остаться наедине, даже когда дом пустел. Сара, как и миссис Хилл, сносила испытания стиснув зубы. Обе они работали в буквальном смысле до седьмого пота и, едва ступив за порог, чувствовали, как их охватывает ледяным холодом.

Мистер Уикхем, казалось, ухитрялся поспеть всюду, появляясь в самых неожиданных местах, будто ртутный шарик. Бежишь по лестнице, а он там, на середине пролета, внимательно изучает висящую на стене картину. Входишь в безлюдную комнату для завтрака, и он тут как тут: пристроился у края стола и, смакуя кусочек копченой лососины, рассеянно ковыряет ногтем облицовку мебели. А однажды Джеймс уловил в конюшне аромат сигары. Держа подпругу в одной руке и ведро в другой, он выглянул из-под кобыльего брюха — и увидел молодого офицера, стоящего в дверях и наполняющего зимний воздух табачным благоуханием.

Уикхем браво отсалютовал.

Джеймс кивнул в ответ и вернулся к работе. Отстегнув пряжку, он снял с лошади дамское седло, стремена, подпругу и отошел, чтобы разложить все по местам. Он чувствовал, что Уикхем не сводит с него глаз. Повесив седло, Джеймс протер его сухой тряпицей.

— Чем это ты занимаешься, братец? — заговорил наконец Уикхем.

Кобыла шумно выдохнула, обдав Джеймса теплом.

— Лошадь расседлываю, — коротко ответил он, вынимая изо рта лошади измусоленный трензель. Уикхем оторвался от дверного проема и подошел поближе. Джеймс невозмутимо продолжал снимать и раскладывать части упряжи.

— Все это, — рукой с зажатой в ней сигарой обвел Уикхем чистые стойла, гору соломы, кожаную сбрую, лоснящиеся шкуры лошадей, — все это хорошо для безусых юнцов, девиц да старикашек. Такая работа недостойна мужчины.

— Вам виднее, сэр.

— А ведь настоящей работы немало, уверяю, стоит только захотеть.

Джеймс выпрямился, аккуратно сложил ремни упряжи. Уикхем, со всей его развязностью и язвительностью, просто щенок и не более того. Огрызается и рычит без повода.

Молодой офицер склонил голову, изображая раздумья:

— По-моему, здешний старик дворецкий — просто мешок с костями, никому не нужная рухлядь, вот ему простительно прозябать в деревне и бить баклуши. — Уикхем ткнул сигарой в сторону Джеймса. — Но ты-то, любезный, ты — другое дело.

— Вот как, сэр?

Джеймс занялся теперь недоуздком и не поднимал от работы глаз, высвобождая гриву из-под затылочного ремня.

— Мужчина без семьи на руках, не имеющий других перспектив!.. — Уикхем приложился к своей почти уже докуренной сигаре и, выпустив клуб дыма, продолжал: — Тебе, братец, нужно обратиться к офицеру-вербовщику. Вот как ты должен поступить. В наши времена это долг каждого здорового и крепкого мужчины, любящего свою страну.

— Мне и здесь неплохо, — буркнул Джеймс, вешая на стену упряжь и отряхивая ладони.

— Вон оно как. Что ж, понятно. — Уикхем бросил окурок и загасил его носком начищенного сапога. — Ты, как я вижу, отъявленный трус, и с этим ничего не поделаешь.

— Неужели?

— Да, именно так.

— Тогда скажите, сэр, — вдруг услышал Джеймс собственный голос, — будьте так добры…

Уикхем, уже отвернувшийся было, чтобы уйти, замер и оглянулся:

— Что?

— С вашего позволения…

— Ну…

— Где проходили последние боевые действия, в которых вы участвовали?

Уикхем уставился на него, озадаченно мотнув головой.

— В Испании это было или в Португалии?

Офицер нахмурился:

— О чем ты, парень?

— Может, вы принимали участие в осаде Росаса? Или сражались при Вимейру? Или бились с французами в Корунье? [127]

У молодого офицера пылали щеки.

— Да как ты смеешь…

Джеймс поднял глаза, воплощенная невинность:

— Я всего только хотел узнать, где именно вы завоевали право называть меня трусом.

— Будь у меня порядочное состояние, я бы служил…

Джеймс отвесил поклон:

— Приношу свои извинения, сэр. Я забыл, что вы лишь недавно купили свой офицерский патент.

— Я предприму все, от меня зависящее…

Джеймс, взяв кобылу за повод, провел ее вплотную к Уикхему и выпустил во двор.

— Осмелюсь предположить, совсем скоро вам представится возможность обагрить руки кровью. На севере ситуация многообещающая. Казнить рабочих — поистине подходящее дело для мужчины.

— Но луддиты [128] опасны…

Джеймс подошел к старому пегому жеребцу, который горделиво шагнул ему навстречу, переступив копытами, обросшими густой длинной шерстью.

Уикхем тем временем успел собраться с мыслями:

— Да-да, опасны, они преступники, все эти луддиты, они угрожают собственности, процветанию нации, всему роду человеческому…

— Склоняю голову перед вашей осведомленностью, сэр. — И Джеймс действительно поклонился.

Не произнеся более ни слова, он повел лошадей через двор и вниз, на поле, которое им предстояло вспахать под яровые. Лошади шли по обе стороны от него, выпуская в холодный воздух клубы пара и мерно кивая, словно молчаливо сочувствовали и одобряли.

Джеймс натворил глупостей, и сам это понимал. В лучшем случае, если повезет, Уикхем не станет утруждаться и преследовать его, сочтя, что простой конюх не стоит его внимания. С наступлением весны полк милиции наверняка переведут в другое место. Джеймс поэтому не чаял дождаться прихода весны.

А также окончания рождественских праздников.

Четверо ребятишек Гардинеров, точно озорные щенята, носились по всему дому и всюду совали любопытные носы. Саре с Джеймсом не удавалось пройти по коридору или даже по лестнице для слуг без того, чтобы кто-то из малышей не крутился под ногами или не шмыгал мимо них, очевидно в поисках неких удивительных приключений. Иной раз кто-то из детей прямо-таки повисал на Саре, хныча и дергая ее за тесемки передника. Ей оставалось только, улыбнувшись Джеймсу уголком рта, проходить мимо, стараясь не наступить на ребенка.

У них не было ни минутки для себя, ни мига покоя, даже по вечерам. В спальню к Саре и Полли подселили горничную Гардинеров, Марту, обладательницу ярко-рыжих кудряшек, которыми она очень гордилась. Устроившись на полу на тюфяке, набитом, по ее словам, не соломой, а битыми горшками, она непрестанно тараторила о Лондоне, танцах, пивнушках, поклонниках, клубах «петушков и курочек» [129] и прочих воскресных увеселениях. Полли, намотав на себя теплые платки и одеяла, сидела, похожая на гусеницу в коконе, и, открыв рот, внимала россказням девицы. Сара, подперев голову рукой, слушала с натянутой улыбкой, страшась, что вот-вот услышит о некоем Птолемее Бингли, эсквайре, бывшем лакее из дома Бингли, открывшем табачную лавку, в которую теперь стекаются джентльмены со всего Лондона. Она ужасно боялась покраснеть: румянец и смущение могли выдать ее, и тогда над ней стали бы потешаться. Впрочем, она не сожалела о Толе Бингли, раскаиваясь, что когда-то забивала себе голову мыслями о нем.