Чтение онлайн

Самые младшие Гардинеры еще не носили панталон, поэтому у дверей в прачечную стояло ведро с замоченными пеленками, и вонь вырывалась даже из-под плотно закрытой крышки. Приходилось ежедневно их оттирать, полоскать и кипятить — эту работу нельзя было откладывать, пеленки пахли ужасно, — а потом, если на улице шел дождь, развешивать в прачечной для просушки. Иногда этим приходилось заниматься Полли, которая с отвращением морщила нос, поскольку была слишком юна и не имела опыта ухода за младшими девочками Беннетов; в другие дни Саре — горничная Гардинеров, по всей видимости, решила, что в Лонгборне может устроить себе выходной и отдохнуть от стирки. Как-то тихим морозным утром Сара, подойдя к кадке с пеленками, обнаружила, что та пуста, а выскочив во двор, увидала на выгоне ровный ряд висящих на веревке пеленок. Они отчего-то показались ей похожими на сигнальные флажки на корабле. Джеймс старательно расправлял на веревке полотняный квадратик и, увидев, что за ним наблюдают, немного смутился, но продолжал работать и аккуратно развесил оставшиеся пеленки.

— Вы очень добры, — от души сказала Сара, подходя ближе.

— У тебя же болят руки.

Сара почувствовала, что на глаза вдруг навернулись слезы, в носу защипало, так что поневоле пришлось отвернуться и подхватить корзинку. Вместе они дошли до дома, и в эти короткие мгновения она ощущала легкость и свободу, которые — это она поняла значительно позднее — и были счастьем.

За столом Уикхем всегда находился в центре внимания, дамы неизменно внимали трогательным рассказам о трагедии его жизни с видимым участием и интересом. Сара слышала эти рассказы урывками, пока расставляла и убирала тарелки и подносы. Церковный приход, служить в котором ему предстояло, жизнь, которая была ему уготована. Положение в обществе, которое он мог бы занимать, если бы не этот заносчивый верзила мистер Дарси со своей гнусной гордыней. Сара пыталась представить себе Уикхема в черном сюртуке священника, таком же, как у мистера Коллинза. Вот он стоит на кафедре и оглядывает паству проницательными глазами, которые не просто скользят по поверхности вещей, видят не только оболочку, наружность, внешний лоск, но пронизывают насквозь, заглядывая в самые потаенные глубины.

В тот вечер, раздав расходящимся гостям их шляпы и плащи, Полли шла по коридору, перебирая монетки в кармане передника. На кухне она принялась пересыпать фартинги из ладони в ладонь.

— Ну и где же ты это взяла? — поинтересовалась Сара.

Полли тряхнула головой:

— Вы все думаете, я простая девчонка и ни на что не гожусь, только камин разводить да выносить ночные горшки. А вот и нет! Кое-кто считает, что я очень даже способная и умею прислуживать людям благородным, и мною премного довольны, потому что я об них забочусь, и обед подаю, и шляпу ихнюю!

Правдиво ли описывал Уикхем свою жизненную драму, Сара судить не бралась, однако была твердо уверена в одном: ей он не нравится. Не нравятся монетки, звякавшие в кармане у Полли, а также замеченный как-то мимоходом жест: сняв с руки перчатку, он потрепал девочку по нежной щечке. Но опасности в том Саре не виделось. Ведь Полли совсем девчушка, голенастый жеребенок, у нее даже месячных еще нет, неужто она может представлять для него интерес? Только не в этом смысле.

Джеймс в тот вечер наблюдал за разъездом офицеров с облегчением, какое испытывает осужденный, узнав об отсрочке казни. Он подвел лошадей к крыльцу, но после постарался держаться поодаль, в густой тени. Офицеры, помахав хозяевам на прощание, пустили лошадей рысью — красивые, умные молодые джентльмены в мундирах с сияющими пуговицами и с красиво уложенными волосами. Вместе с ними Лонгборн покидала веселая суматоха, весь этот радостный шум, праздничное настроение, принесенное ими с собою. Теперь оно сопровождало их в ночи на темной дороге до самого Меритона.

Они же еще совсем мальчишки, говорил себе Джеймс, мальчишки, которые просто играют в солдатики. А Уикхем, по-видимому, трусоват и слишком ленив, он не станет давать делу ход. У него очень скоро найдутся дела более важные и интересные, чем травля лонгборнских слуг. Но, как ни утешал себя Джеймс, он чувствовал: отныне все переменилось, он уже не может спокойно оставаться в Лонгборне. Он не уберегся, позволил маске упасть, позволил выглянуть своему другому «я», а выпускать эту сущность на свободу было ни в коем случае нельзя.

Действительно, почему бы Джейн не отправиться в Лондон? Ей-то ничто не помешает. Поедет, когда захочет, и вернется, как только соскучится. К услугам барышни коляска, чтобы доставить ее в столицу, и родственники, которые станут там о ней заботиться. Дом Гардинеров на Грейсчёрч-стрит готов ее принять, а тетушка — сопроводить в город, когда бы племяннице ни вздумалось выйти поразвлечься и между делом присматривать за своим мистером Бингли.

Так рассуждала про себя Сара, прекрасно понимая, что это несправедливые мысли. Джейн не виновата, что имеет возможность развлекаться, и не следует ее корить только потому, что для самой Сары эти радости недоступны. Джейн — сама доброта и к тому же красавица, уж кто-кто, а она заслуживает всего самого доброго и прекрасного. А если ты сама ворчунья и растрепа (Сара, начищавшая каминную решетку в комнате для завтрака, улыбнулась; она стояла на коленях, с перемазанными сажей пальцами, а в носу у нее щекотало), то и достанется тебе что-нибудь мрачное и растрепанное, например Джеймс.

После Рождества дом обезлюдел. Гардинеры отбыли, прихватив с собой Джейн и армию своих докучливых малолеток. Лонгборн как будто сделался просторнее, в нем стало легче дышать.

Мистер Коллинз, как разузнала миссис Хилл, вернулся, но остановился не в Лонгборне. Поскольку бракосочетание было уже не за горами, он предпочел поселиться в Лукас-Лодже. Миссис Хилл испытывала по этому поводу смешанные чувства. С одной стороны, это лишало ее возможности еще раз попытаться восхитить молодого священника и произвести на него достойное впечатление, с другой — она уже выбилась из сил и впала в уныние, поскольку так и не смогла понять, удалось ли ей добиться своего.

Экономку утешала мысль, что в Лукас-Лодже мистеру Коллинзу не от чего особенно приходить в восторг, кроме разве что сладких пирожков его будущей супруги, а у миссис Хилл и в мыслях не было с нею состязаться. Напротив, она вознамерилась смастерить для мисс Лукас изящную сумочку из розовато-серого норвичского шелка, которая, по разумению миссис Хилл, будет как нельзя лучше соответствовать положению жены особы духовного звания. Сумочка была торжественно вручена невесте в среду, когда Шарлотта побывала в Лонгборне с прощальным визитом. Молодая дама приняла подарок с благодарностью, выказав при этом неподдельное удовольствие. Она не была высокомерна и не отвергала подобные милые услуги, тем более что судьба, по всей вероятности, не сулила ей существенных денег на расходы. Можно было твердо надеяться, что сумочкой будут пользоваться, всякий раз поминая добрым словом миссис Хилл и усердных лонгборнских слуг.

Мисс Лукас вышла замуж в четверг, и прямо из церкви невеста с женихом отбыли в Кент. Миссис Хилл, Сара и Полли стояли на дороге, у входа на кладбище, и махали им вслед.

— А миссис Коллинз выглядит очень недурно, — заметила Сара, когда новобрачные садились в экипаж.

— Все невесты хороши, — отозвалась миссис Хилл. — Это единственный день, в который любой женщине позволяется быть красавицей.

— А каким был день вашей свадьбы, миссис Хилл?

— Холодным, — ответила она. — Да и давно это было.

Когда в церковном дворе иссяк поток поздравляющих, Беннеты и их слуги пешком направились домой, в Лонгборн. По дороге миссис Беннет говорила без умолку. Она выражала надежду на то, что у новобрачных все сложится неплохо, но по ее тону миссис Хилл поняла, что в действительности хозяйку занимает не миссис Коллинз, а будущее собственных дочерей, и надежды ее на сей счет не слишком радужные.

У самой миссис Хилл, однако, основания для надежды появились. Миссис Коллинз, сидя в экипаже, держала на коленях розовато-серый ридикюль — экономка сочла это хорошим знаком. Бракосочетание мистера Коллинза и мисс Лукас оказалось для слуг не худшим из возможных событий, далеко не худшим. Зато Мэри, бедняжка Мэри, брела, понурив голову, чуть поодаль от всех, а дома прошла прямо к фортепиано и весь остаток дня играла печальные мелодии.