Чтение онлайн

Кошка еще потерлась у его ног, прыгнула на колени и улеглась, свернувшись клубком. Джеймс почувствовал, как беспокойно толкаются у нее в животе неугомонные котята, и замер.

Женщины не произнесли ни слова.

Чего они ожидали? Чего хотели? Неужели почувствовали, что он затосковал по дому?

Его разбудило прикосновение ее тела. Косточки бедра и плеча, прохладный шелк кожи. Худенькая, как цыпленок, и такая восхитительно теплая. Он не знал, что желает ее, он вообще не знал, что значит испытывать желание, пока она не обвилась вокруг него — нежность, упругая сила и мягкость, — так что на время он полностью забыл себя, утешенный ее телом. Мария. Первая женщина, которую он познал.

Он не понимал, как это ему до сих пор не приходило в голову, что он нужен им. Что стал кормильцем, спас от голодной смерти. Он работал просто потому, что жить для него означало работать. Потому, что они были к нему добры. Потому, что если он помогает кому-то, то есть надежда, что он все-таки не совсем пропащий человек.

Когда он спустился вниз, старуха подняла на него внимательные глаза. Мария ушла еще ночью — улетела, как комарик. Девочка разложила на полу камешки, но не смотрела в его сторону, как будто знала, что произошло, и считала его предателем.

Он пошел на берег и возился с лодкой, а в полдень Мария принесла ему бульона и сидела рядом, пока он пил. Она держалась скованно и отворачивала лицо, словно, если смотреть только краем глаза, можно убедить себя, что он — не он, а кто-то другой. Он копал рукой песок, будто стараясь запихнуть пальцы поглубже.

— Espero… — сказал он. — Надеюсь…

Но на чужом языке слова не приходили в голову. Он надеялся. На что он надеялся? Что она проживет долго, до глубокой старости, что скончается легко и без мучений, что все это время она не будет страдать слишком сильно. Он надеялся, что в один прекрасный день здесь появится кто-то, кто сумеет принести ей счастье. Что жизнь ее дочери станет более радостной, чем ее собственная. Что они простят его.

Когда она ушла, вернулась к хижине и своему жалкому огородику на песке, он надвинул шляпу на самые глаза, поднял воротник блузы, чтобы солнце не жгло шею, и пошел вдоль берега. Он дошел до дальнего мыса, брел по сухому песку в башмаках с веревочными подошвами, и солнце поднялось у него над головой, а потом спустилось пред ним, а он все брел в одежде мертвеца, оставляя позади мать мертвеца, его вдову, дочь, жизнь мертвеца.

Он собирал раковины. Бледно-розовые в форме веера, синеватые, похожие на уши мула, и завитые, белые как мел. Он поднимал их и бросал в заплечный мешок, одну за другой.

В Лиссабоне капитан британского торгового судна «Львиный зев» принял его за испанца: Джеймс загорел дочерна, а английские слова ворочались во рту тяжело, как галька. Капитан нанял его охотно: экипаж должен быть надежным, а попробуй собери команду, когда Королевский морской флот норовит наложить лапу на каждого мало-мальски годного мужчину, а если кого упустит, тех хватают армейские. Парень показался ему толковым и покладистым, к тому же хоть и отмалчивался, но понимал по-английски и, судя по всему, не бегал от работы.

Джеймс старался помалкивать и держался особняком. На людях он не снимал фуфайку, хотя на корабле такие шрамы наверняка были не только у него. Все же он предпочитал избегать расспросов, не мозолить глаза и оставить как можно меньше воспоминаний о себе.

Они шли из Лиссабона в Рио с почтой и грузом льняных тканей. Джеймс был слишком занят, чтобы страдать от морской болезни, и так уставал, что мгновенно засыпал, едва добравшись до подвесной койки. Из Бразилии они вернулись в Португалию с грузом кофе — весь корабль пропах его пьянящим ароматом.

Оказавшись в знакомом порту, Джеймс молча получил жалованье, сунул деньги в карман и плотно зажмурил глаза, стараясь увидеть далекую страну, вызвать ее в памяти. Они загрузили в трюмы «Львиного зева» бочонки портвейна и ящики с фарфоровой посудой, украшенной синими узорами. Следующий рейс предстоял на Антигуа.

Воздух в порту Инглиш-Харбор был густым, теплым, наполненным запахом цветов и тления. Рабы не поднимались на палубу кораблей с тех пор, как был принят новый закон [142] , но ими продолжали торговать, они продолжали работать: выращивали сахарный тростник, рубили его, очищали сахар и доставляли на рынок. Рабы строили повозки, на которых его везли, обивали железом колеса, подковывали лошадей, клали кирпичи, крыли соломой крыши, занимались стряпней и поддерживали огонь в очагах, ухаживали за больными и выполняли самую тяжелую работу.

Джеймс перекатывал бочонки, отирал со лба заливавший глаза пот и смотрел, как вниз по набережным текли, звякая кандалами, новые невольники с иностранных кораблей. Грязные, больные, полуголодные, но по тому, как они держали головы, как оглядывались в незнакомом месте, Джеймсу было понятно, о чем они думают: это не может быть правдой, я не верю и не принимаю этого.

Рабы, спускающиеся с плантаций, выглядели иначе — непроницаемые лица, по которым ничего не прочтешь.

Английская речь, резкая, перекрывшая шорох шагов, заставила Джеймса вздрогнуть и оглянуться. Белое мужское лицо среди темнокожих — нет, не белое, а покрасневшее и отекшее от жары и возлияний — показалось грубым и неестественным. Вероятно, комиссионер или управляющий имением. В высоких сапогах, со стеком в руке, он шел по людному рынку, прицениваясь, перебрасываясь словцом-другим со знакомыми, торгуясь, приглядывая товары, оценивая, что может представлять интерес для английского джентльмена, который предпочитает оставаться дома и тратить деньги, не отправляясь в путешествие.

Качаясь с закрытыми глазами в подвесной койке, Джеймс снова видел черные, непроницаемые, словно зашторенные, глаза, пот на колбасно-розовом лице управляющего; колонну рабов, неверными шагами уходящую в темную глубь острова. Если бы не ружья и плети, любой из них мог бы просто поднять закованные руки, набросить цепи на ближайшую розовую шею и удавить ее обладателя.

С грузом сахара «Львиный зев» отправился в Ланкастер, на север Англии. Однажды ночью в холодной Атлантике Джеймсу приснился бесконечный поход по грязи и снегу. С высоты птичьего полета он видел самого себя, свой отряд, тысячи людей, бредущих куда-то по чужой стране. Проснулся он в поту, весь дрожа от внезапного прозрения.

Я сам отдал свою свободу. Отказался от нее. Продал себя.

Тогда она казалась такой малостью: ненужным пустяком.

Пассаты несли их к дому, и к августу 1811 года судно пришвартовалось в Ланкастере, у причала Святого Георгия. К этому времени Джеймс прослужил на «Львином зеве» уже около двух лет. Война отступила в далекое прошлое, стала смутным воспоминанием о том, что происходило с кем-то другим.

С палубы корабля он разглядывал оживленный город. Поблизости располагались склады, новенькие, в шесть этажей высотой. На фасадах укреплены лебедки. Скрипя канатами, механизмы поднимали грузы до нужного этажа. Набережная кишела докерами — не только мужчинами, но и женщинами: подоткнув подолы и засучив рукава на узловатых мускулах, они не уступали мужчинам ни в работе, ни в галдеже, ни в ругани, на похабщину отвечая похабщиной. Над всем этим гамом высился город из золотистого камня. Замок казался старинным и мрачным, зато все, что раскинулось ниже по склону холма, выглядело только что отстроенным, новеньким и нарядным. Сияющие шпили церквей, величественные здания с большими застекленными окнами — прибыльная африканская торговля явно шла городу впрок.

А повернувшись и посмотрев левее, на дальний берег реки, Джеймс увидел расстилающиеся поля шелковистой ржи, а еще дальше — холмы, голубые и лиловые, словно спины всплывающих китов. Если бы можно было сойти на берег и уйти туда, за пределы шумных торговых улиц, вверх по холмам, зашагать по вересковым пустошам! Какой же глубокий покой ждал там путника, какая тишина и чистота! Джеймс вновь ощутил тот зов, который внезапно поразил его в Испании, а затем дремал в глубине его души на протяжении всего времени, проведенного в море: вернуться в Англию, на службу к тому доброму человеку. Вернуться домой.