Чтение онлайн

{06278}

тоже не нужно. Человек я хотя и со средствами и хотя я женюсь не из интереса, а по любви, но нельзя мне взять бедную, потому что, сами знаете, теперь всё вздорожало и будут дети. - Можно и с приданым сыскать, - сказала сваха. - Кушайте, покорнейше прошу... Помолчали минут пять. Сваха вздохнула, искоса поглядела на кондуктора и спросила: - Ну, а того, батюшка... по холостой части тебе не требуется? Хороший есть товар. Одна французенка, а другая будет из гречанок. Очень стоющие. Кондуктор подумал и сказал: - Нет, благодарю вас. Видя с вашей стороны такое благорасположение, позвольте теперь спросить: сколько вы возьмете за ваши хлопоты насчет невесты? - Мне немного надо. Дадите четвертную и материи на платье, как водится, и спасибо... А за приданое особо, это уж другой счет. Стычкин скрестил на груди руки и стал молча думать. Подумав, он вздохнул и сказал: - Это дорого... - И нисколько не дорого, Николай Николаич! Прежде, бывало, когда свадеб было много, брали и дешевле, а по нынешнему времени - какие наши заработки? Ежели в скоромный месяц заработаешь две четвертных, и слава богу. И то, батюшка, не на свадьбах наживаем. Стычкин с недоумением поглядел на сваху и пожал плечами. - Гм!.. Да разве две четвертных мало?
– спросил он. - Стало быть, мало! В прежнее время мы побольше ста добывали, случалось. - Гм!.. Я никак не ожидал, чтобы этакими делами можно было зарабатывать такую сумму. Пятьдесят рублей! Не всякий мужчина столько получит! Кушайте, покорнейше прошу... Сваха выпила и не поморщилась. Стычкин молча оглядел ее с ног до головы и сказал: - Пятьдесят рублей... Это, значит, шестьсот рублей в год... Кушайте, покорнейше прошу... С этакими, знаете ли, дивидентами вам, Любовь Григорьевна, не трудно и партию себе составить... - Мне-то?
– засмеялась сваха.
– Я старая...

{06279}

– Нисколько-с... И комплекция у вас этакая, и лицо полное, белое, и всё прочее. Сваха сконфузилась. Стычкин тоже сконфузился и сел рядом с ней. - Вы еще весьма можете понравиться, - сказал он. - Ежели муж попадется вам положительный, степенный, бережливый, то при его жалованье да с вашим заработком вы можете даже очень ему понравиться и проживете душа в душу... - Бог знает, что выговорите, Николай Николаич... - Что ж? Я ничего... Наступило молчание. Стычкин начал громко сморкаться, а сваха раскраснелась и, стыдливо глядя на него, спросила: - А вы сколько получаете, Николай Николаич? - Я-с? Семьдесят пять рублей, помимо наградных... Кроме того, мы имеем доход от стеариновых свечей и зайцев. - Охотой занимаетесь? - Нет-с, зайцами у нас называются безбилетные пассажиры. Прошла еще минута в молчании. Стычкин поднялся и в волнении заходил по комнате. - Мне молодой супруги не надо, - сказал он.
– Я человек пожилой, и мне нужна, которая такая... вроде как бы вы... степенная и солидная... и вроде вашей комплекции... - И бог знает, что вы говорите...
– захихикала сваха, закрывая платком свое багровое лицо. - Что ж тут долго думать? Вы мне по сердцу и для меня вы подходящая в ваших качествах. Человек я положительный, трезвый, и ежели вам нравлюсь, то... чего же лучше? Позвольте вам сделать предложение! Сваха прослезилась, засмеялась и, в знак своего согласия, чокнулась со Стычкиным. - Ну-с, - сказал счастливый обер-кондуктор, - теперь позвольте вам объяснить, какого я желаю от вас поведения и образа жизни... Я человек строгий, солидный, положительный, обо всем благородно понимаю и желаю, чтобы моя жена была тоже строгая и понимала, что я для нее благодетель и первый человек. Он сел и, глубоко вздохнув, стал излагать своей невесте взгляд на семейную жизнь и обязанности жены.

{06280}

Был десятый час вечера. Кучер Степан, дворник Михайло, кучеров внук Алешка, приехавший погостить к деду из деревни, и Никандр, семидесятилетний старик, приходивший каждый вечер во двор продавать селедки, сидели вокруг фонаря в большом каретном сарае и играли в короли. В открытую настежь дверь виден был весь двор, большой дом, где жили господа, видны были ворота, погреба, дворницкая. Всё было покрыто ночными потемками, и только четыре окна одного из флигелей, занятых жильцами, были ярко освещены. Тени колясок и саней с приподнятыми вверх оглоблями тянулись от стен к дверям, перекрещивались с тенями, падавшими от фонаря и игроков, дрожали... За тонкой перегородкой, отделявшей сарай от конюшни, были лошади. Пахло сеном, да от старого Никандра шел неприятный селедочный запах. В короли вышел дворник; он принял позу, какая, по его мнению, подобает королю, и громко высморкался в красный клетчатый платок. - Теперь, кому хочу, тому голову срублю, - сказал он. Алешка, мальчик лет восьми, с белобрысой, давно не стриженной головой, у которого до короля не хватало только двух взяток, сердито и с завистью поглядел на дворника. Он надулся и нахмурился. - Я, дед, под тебя буду ходить, - сказал он, задумываясь над картами.
– Я знаю, у тебя дамка бубней. - Ну, ну, дурачок, будет тебе думать! Ходи! Алешка несмело пошел с бубнового валета. В это время со двора послышался звонок. - А, чтоб тебя...
– проворчал дворник, поднимаясь. - Иди, король, ворота отворять.

{06281}

Когда он немного погодя вернулся, Алешка был уже принцем, селедочник - солдатом, а кучер - мужиком. - Дело выходит дрянь, - сказал дворник, опять усаживаясь за карты.
– Сейчас докторов выпустил. Не вытащили. - Где им! Почитай, только мозги расковыряли, ежели пуля в голову попала, то уж какие там доктора... - Без памяти лежит, - продолжал дворник.
– Должно, помрет. Алешка, не подглядывай в карты, псенок, а то за ухи! Да, доктора со двора, а отец с матерью во двор... Только что приехали. Вою этого, плачу - не приведи бог! Сказывают, один сын... Горе! Все, кроме Алешки, погруженного в игру, оглянулись на ярко освещенные окна флигеля. - Завтра велено в участок, - сказал дворник.
– Допрос будет... А я что знаю? Нешто я видел? Зовет меня нынче утром, подает письмо и говорит: "Опусти, говорит, в почтовый ящик". А у самого глаза заплаканы. Жены и детей дома не было, гулять пошли... Пока, значит, я ходил с письмом, он и выпалил из левольвера себе в висок. Прихожу, а уж его кухарка на весь двор голосит. - Великий грех, - проговорил сиплым голосом селедочник и покрутил головой.
– Великий грех! - От большой науки, - сказал дворник, подбирая взятку.
– Ум за разум зашел. Бывало, по ночам сидит и всё бумаги пишет... Ходи, мужик!.. А хороший был барин. Из себя белый, чернявый, высокий!.. Порядочный был жилец. - Будто всему тут причина женский пол, - сказал кучер, хлопая козырной девяткой по бубновому королю. - Будто чужую жену полюбил, а своя опостылела. Бывает. - Король бунтуется!
– сказал дворник. В это время со двора опять послышался звонок. Взбунтовавшийся король досадливо сплюнул и вышел. В окнах флигеля замелькали тени, похожие на танцующие пары. Раздались во дворе встревоженные голоса, торопливые шаги. - Должно, опять доктора пришли, - сказал кучер.
– Забегается наш Михайло... Странный воющий голос прозвучал на мгновение

{06282}

в воздухе. Алешка испуганно поглядел на своего деда, кучера, потом на окна и сказал: - Вчерась около ворот он меня по голове погладил. Ты, говорит, мальчик, из какого уезда? Дед, кто это выл сейчас? Дед ничего не ответил и поправил огонь в фонаре. - Пропал человек, - сказал он немного погодя и зевнул.
– И он пропал, и детки его пропали. Теперь детям на всю жизнь срам. Дворник вернулся и сел около фонаря. - Помер!
– сказал он.
– Послали за старухами в богадельню. - Царство небесное, вечный покой!
– прошептал кучер и перекрестился. Глядя на него, Алешка тоже перекрестился. - Нельзя таких поминать, - сказал селедочник. - Отчего? - Грех. - Это верно, - согласился дворник.
– Теперь его душа прямо в ад, к нечистому... - Грех, - повторил селедочник.
– Таких ни хоронить, ни отпевать, а всё равно как падаль, без всякого внимания Старик надел картуз и встал. - У нашей барыни-генеральши тоже вот, - сказал он, надвигая глубже картуз, - мы еще тогда крепостными были, меньшой сын тоже вот так от большого ума из пистолета себе в рот выпалил. По закону выходит, надо хоронить таких без попов, без панихиды, за кладбищем, а барыня, значит, чтоб сраму от людей не было, подмазала полицейских и докторов, и такую бумагу ей дали, будто сын в горячке это самое, в беспамятстве. За деньги всё можно. Похоронили его, значит, с попами, честь честью, музыка играла, и положили под церковью, потому покойный генерал эту церковь на свои деньги выстроил, и вся его там родня похоронена. Только вот это, братцы, проходит месяц, проходит другой, и ничего. На третий месяц докладывают генеральше, из церкви этой самой сторожа пришли. Что надо? Привели их к ней; они ей в ноги. "Не можем, говорят, ваше превосходительство, служить... Ищите других сторожей, а нас, сделайте милость, увольте".
– Почему такое?

{06283}

– "Нет, говорят, никакой возможности. Ваш сынок всю ночь под церковью воет". Алешка вздрогнул и припал лицом к спине кучера, чтобы не видеть окон. - Генеральша сначала слушать не хотела, - продолжал старик.
– Всё это, говорит, у вас, у простонародья от мнения. Мертвый человек не может выть. Спустя время сторожа опять к ней, а с ними и дьячок. Значит, и дьячок слышал, как тот воет. Видит генеральша, дело плохо, заперлась со сторожами у себя в спальне и говорит: "Вот вам, друзья, 25 рублей, говорит, а за это вы ночью потихоньку, чтоб никто не видел и не сдыхал, выройте моего несчастного сына и закопайте его, говорит, за кладбищем". И, должно, по стаканчику им поднесла... Сторожа так и сделали. Плита-то с надписом под церковью и посейчас, а он-то сам, генеральский сын, за кладбищем... Ох, господи, прости нас, грешных!
– вздохнул селедочник.
– В году только один день, когда за таких молиться можно: Троицына суббота... Нищим за них подавать нельзя, грех, а можно за упокой души птиц кормить. Генеральша каждые три дня на перекресток выходила и птиц кормила. Раз на перекрестке, откуда ни возьмись, черная собака; подскочила к хлебу и была такова... Известно, какая это собака. Генеральша потом дней пять, как полоумная, не пила, не ела... Вдруг это упадет в саду на колени и молится, молится... Ну, прощайте, братцы, дай вам бог, царица небесная. Пойдем, Михайлушка, отворишь мне ворота. Селедочник и дворник вышли. Кучер и Алешка тоже вышли, чтобы не оставаться в сарае. - Жил человек и помер!
– сказал кучер, глядя на окна, в которых всё еще мелькали тени.
– Сегодня утром тут по двору ходил, а теперь мертвый лежит. - Придет время и мы помрем, - сказал дворник, уходя с селедочником, и их обоих уже не было видно в потемках. Кучер, а за ним Алешка несмело подошли к освещенным окнам. Очень бледная дама, с большими заплаканными глазами, и седой, благообразный мужчина сдвигали среди комнаты два ломберных стола, вероятно, затем, чтобы положить на них покойника, и на зеленом сукне столов видны были еще цифры, написанные мелом. Кухарка, которая утром бегала по двору и голосила,

{06284}

теперь стояла на стуле и, вытягиваясь, старалась закрыть простынею зеркало. - Дед, что они делают?
– спросил шёпотом Алешка. - Сейчас его на столы класть будут, - ответил дед. - Пойдем, детка, пора спать. Кучер и Алешка вернулись в сарай. Помолились богу, разулись. Степан лег в углу на полу, Алешка в санях. Сарайные двери были уже закрыты, сильно воняло гарью от потушенного фонаря. Немного погодя Алешка поднял голову и поглядел вокруг себя; сквозь щели дверей виден был свет всё от тех же четырех окон. - Дед, мне страшно!
– сказал он. - Ну, спи, спи... - Тебе говорю, страшно! - Что тебе страшно? Экой баловник! Помолчали. Алешка вдруг выскочил из саней и, громко заплакав, подбежал к деду. - Что ты? Чего тебе?
– испугался кучер, тоже поднимаясь. - Воет! - Кто воет? - Страшно, дед... Слышь? Кучер прислушался. - Это плачут, - сказал он.
– Ну поди, дурачок. Им жалко, ну и плачут. - Я в деревню хочу...
– продолжал внук, всхлипывая и дрожа всем телом.
– Дед, поедем в деревню к мамке; поедем, дед, милый, бог тебе за это пошлет царство небесное... - Экой дурак, а! Ну, молчи, молчи... Молчи, я фонарь засвечу... Дурак! Кучер нащупал спички и зажег фонарь. Но свет не успокоил Алешку. - Дед Степан, поедем в деревню!
– просил он, плача.
– Мне тут страшно... и-и, как страшно! И зачем ты, окаянный, меня из деревни выписал? - Кто это окаянный? А нешто можно законному деду такие неосновательные слова? Выпорю! - Выпори, дед, выпори, как Сидорову козу, а только свези меня к мамке, сделай божескую милость... - Ну, ну, внучек, ну!
– зашептал ласково кучер.
–

{06285}

Ничего, не бойся... Мне и самому страшно... Ты богу молись! Скрипнула дверь, и показалась голова дворника. - Не спишь, Степан?
– спросил он.
– А мне всю ночь не спать, - сказал он, входя.
– Всю ночь отворяй ворота да запирай... Ты, Алешка, что плачешь? - Страшно, - ответил за внука кучер. Опять в воздухе ненадолго пронесся воющий голос. Дворник сказал: - Плачут. Мать глазам не верит... Страсть как убивается. - И отец тут? - И отец... Отец ничего. Сидит в уголушке и молчит. Детей к родным унесли... Что ж, Степан? В своего козыря сыграем, что ли? - Давай, - согласился кучер, почесываясь.
– А ты, Алешка, ступай спи. Женить пора, а ревешь, подлец. Ну, ступай, внучек, иди... Присутствие дворника успокоило Алешку; он несмело пошел к саням и лег. И пока он засыпал, ему слышался полушёпот: - Бью и наваливаю...
– говорил дед. - Бью и наваливаю...
– повторял дворник. Во дворе позвонили, дверь скрипнула и тоже, казалось, проговорила: "Бью и наваливаю". Когда Алешка увидел во сне барина и, испугавшись его глаз, вскочил и заплакал, было уже утро, дед храпел и сарай не казался страшным.

{06286}

(РАССКАЗ ОЧЕВИДЦЕВ) Когда половой перечислил ему те немногие кушанья, какие можно достать в трактире, он подумал и сказал: - В таком случае дай нам две порции щей со свежей капустой и цыпленка, да спроси у хозяина, нет ли у вас тут красного вина... Затем все видели, как он поглядел на потолок и сказал, обращаясь к половому: - Удивительно, как много у вас мух! Мы говорим он , потому что ни половые, ни хозяин, ни посетители трактира не знали, кто он, какого звания, откуда и зачем приехал в наш город. Это был солидный, достаточно уже пожилой господин, прилично одетый и, по-видимому, благонамеренный. По одежде его можно было принять даже за аристократа. Мы заметили на нем золотые часы, булавку с жемчужиной, а в касторовой шляпе его лежали перчатки с модными застежками, какие мы видели ранее у вице-губернатора. Обедая, он всё время старался блеснуть перед нами своею воспитанностью: держал вилку в левой руке, утирался салфеткой и морщился, когда в рюмки падали мухи. Всякий знает, что там, где есть мухи, посуда не может быть чистой: не говоря уж о простых посетителях, даже такие лица, как исправник, становой и проезжие помещики, обедая в трактире, никогда не жалуются, если им подают тарелку или рюмку, загаженную мухами; он же не стал есть, прежде чем половой не помыл тарелки в горячей воде. Очевидно, форсил и старался показаться благороднее, чем он есть на самом деле. Когда ему подали щи, к его столу подошла еще новая, столь же незнакомая личность с лысиной, с бритым лицом и в золотых очках. Этот новый господин был одет в шёлковый костюм и тоже имел золотые часы. Всё время он говорил по-французски, с любопытством осматривал кушанья и посетителей, так что нетрудно было узнать в нем иностранца. Кто он, откуда

{06287}

и зачем пожаловал в наш город, мы тоже не знали. Съевши первую ложку щей, он, то есть тот, у которого была булавка с жемчужиной, покрутил головой и сказал насмешливо: - Эти балбесы умудряются даже свежей капусте придавать запах тухлятины. Невозможно есть. Послушай, любезный, неужели у вас тут все живут по-свински? Во всем городе нельзя достать порцию мало-мальски приличных щей. Это удивительно! Затем он стал говорить что-то по-французски своему товарищу-иностранцу. Из его речи мы помним только слово "кошон" Вытащив из щей прусака, он обратился к половому и сказал: - Я не просил щей с прусаками. Блван. - Сударь, - ответил половой, - ведь не я его в щи посадил, а он сам туда попал. А вы не извольте беспокоиться: тараканы не кусаются. Потребовав после цыпленка лист бумаги и карандаш, он стал рисовать какие-то круги и писать цифры. Иностранец не соглашался и долго спорил с ним, мотая в знак несогласия головой. Лист, исписанный кругами и цифрами, до сих пор хранится у хозяина трактира; штатный смотритель уездных училищ, которому хозяин показывал этот лист, долго смотрел на круги, потом вздохнул и сказал: "Темна вода во облацех!" Расплачиваясь за обед, он, то есть тот, у которого была в галстуке жемчужина, дал половому новую пятирублевую бумажку. Настоящая это бумажка или фальшивая, нам неизвестно, так как посмотреть на нее мы не догадались. - Послушай, в котором часу утра вы отворяете трактир?
– спросил он у полового. - С восходом солнца. - Отлично. Завтра в пять часов утра мы придем пить чай. Приготовишь порцию, только без мух. А тебе известно, что будет завтра утром?
– спросил он, лукаво подмигнув глазом. - Никак нет. - А! Завтра утром вы будете поражены и ошеломлены. Пригрозив таким образом, он, смеясь, сказал что-то иностранцу и вместе с ним вышел из трактира. Оба они

{06288}

ночевали у Марфы Егоровны, одинокой, благочестивой вдовы, которая нисколько не виновата и не могла быть соучастницей. Теперь она всё время плачет, боясь, что ее заберут. Зная ее образ мыслей, мы удостоверяем, что она не виновата. К тому же, судите сами, разве она, пуская к себе постояльцев, могла знать заранее, какие у них мысли? На другой день утром, ровно в пять часов, незнакомцы были уже в трактире. В этот раз они явились с портфелями, книгами и какими-то футлярами странной формы. В их речах и движениях были заметны волнение и спешка. Он, то есть не иностранец, сказал: - С северо-запада идет туча. Как бы она нам не помешала! Выпив стакан чаю, он позвал хозяина трактира и приказал ему поставить около трактира на площади стол и два стула. Хозяин, человек необразованный, хотя предчувствовал недоброе, но исполнил это приказание. Незнакомцы забрали свои вещи и, выйдя из трактира, сели около стола на стулья. Расселись среди площади при всем народе - как это глупо! О чем-то говоря между собою, они разложили на столе бумаги, чертежи, черные стекла и какие-то трубки. Когда хозяин несмело подошел к ним и нагнулся к столу, то он, то есть тот, у которого была жемчужина, отстранил его рукой и сказал: - Не суй своего толстого носа куда не следует. Затем он взглянул на часы и, сказав что-то иностранцу, стал смотреть в темное стекло на солнце. Иностранец взял одну из трубок и стал смотреть туда же... Вскоре после этого произошло страшное, доселе невиданное несчастье. Мы все вдруг стали замечать, что небо и земля начали темнеть, как от приближающейся грозы. Когда же иностранец положил трубку и, что-то быстро записав, взял в руки темное стекло, мы услышали, как кто-то крикнул: - Господа, солнце закрывается! Действительно, что-то черное, очень похожее на сковороду, надвигалось на солнце и заслоняло его от земли. Видя, что уже нет половины солнца и что все-таки незнакомцы продолжают свои странные действия, некоторые из нас обратились к городовому Власову и сказали ему: