Чтение онлайн

{06234}

пожрать да лечь - не правда ли?
– но не тут-то было. Моя супружница уж давно стережет. Едва ты поел суп, как она цап-царап раба божьего, и не угодно ли вам пожаловать куда-нибудь на любительский спектакль или танцевальный круг. Протестовать не моги. Ты муж, а слово "муж" в переводе на дамский язык значит тряпка, идиот и бессловесное животное, на котором можно ездить и возить клади, сколько угодно, не боясь вмешательства общества покровительства животных. Идешь и таращишь глаза на "Скандал в благородном семействе" или "Мотю", аплодируешь по приказанию супруги и чувствуешь, что ты вот-вот издохнешь. А на кругу гляди на танцы и подыскивай для супруги танцоров, а если недостает кавалера, то и сам изволь плясать кадриль. Танцуешь с какой-нибудь кривулей Ивановной, улыбаешься по-дурацки, а сам думаешь: "Доколе, о господи?" Вернешься в полночь из театра или с бала, а уж ты не человек, а дохлятина, хоть брось. Но вот ты наконец достиг цели: разоблачился и лег в постель. Закрывай глаза и спи... Отлично... Всё так хорошо: и тепло, и ребята за стеной не визжат, и супруги нет около, и совесть чиста - лучше и не надо. Засыпаешь ты и вдруг... и вдруг слышишь: дззз... Комары! Комары, будь они трижды, анафемы, прокляты, комары! Отец семейства вскакивает и потрясает кулаками. - Комары! Это казнь египетская, инквизиция! Дззз... Дзюзюкает этак жалобно, печально, точно прощения просит, но так тебя подлец укусит, что потом целый час чешешься. Ты и куришь, и бьешь их, и с головой укрываешься - ничего не помогает! В конце концов плюнешь и отдашь себя на растерзание: жрите, проклятые! Не успеешь ты привыкнуть к комарам, как в зале супруга начинает со своими тенорами разучивать романсы. Днем спят, а по ночам к любительским концертам готовятся. О боже мой! Тенора - это такое мучение, что никакие комары не сравнятся. Отец семейства делает плачущее лицо и поет: - "Не говори, что молодость сгубила... Я вновь пред тобою стою очарован". О, по-о-одлые! Всю душу мою вытянули! Чтобы их хоть немного заглушить, я на такой фокус пускаюсь: стучу себе пальцем по виску около уха. Этак стучу часов до четырех, пока не разойдутся... А только что они разошлись, как новая казнь: пожалует

{06235}

донна супруга и предъявляет на мою особу свои законные права. Она разлимонится там с луной да с своими тенорами, а я отдувайся. Веришь ли, до того напуган, что когда она входит ко мне ночью, меня в жар бросает и оторопь берет. Ох, дай-ка, брат, еще воды... Ну-с, этак, не поспавши, встанешь в шесть часов и марш на станцию к поезду. Бежишь, боишься опоздать, а тут грязь, туман, холод, бррр! А приедешь в город, заводи шарманку сначала. Так-то, брат... Жизнь, доложу я тебе, анафемская, и врагу такой жизни не пожелаю! Понимаешь, заболел! Одышка, изжога, вечно чего-то боюсь, желудок не варит... одним словом, не жизнь, а грусть одна! И никто не жалеет, не сочувствует, а как будто это так и надо. Даже смеются. Дачный муж, дачный отец семейства, ну, так значит так ему и нужно, пусть околевает. Но ведь пойми, я животное, жить хочу! Тут не водевиль, а трагедия! Послушай, если не даешь револьвера, то хоть посочувствуй! - Я сочувствую. - Вижу, как вы сочувствуете... Прощай... Поеду за кильками и на вокзал. - Ты где на даче живешь?
– спрашивает приятель. - На Дохлой Речке... - Да, я знаю это место... Послушай, ты не знаешь там дачницу Ольгу Павловну Финберг? - Знаю... Знаком даже... - Да что ты!
– удивляется приятель, и лицо его принимает радостное, изумленное выражение.
– А я не знал! В таком случае... голубчик, милый, не можешь ли исполнить одну маленькую просьбу? Будь другом, милый, Иван Иваныч! Ну, дай честное слово, что исполнишь! - Что такое? - Не в службу, а в дружбу. Умоляю, голубчик. Во-первых, поклонись Ольге Павловне, а во-вторых, свези ей одну вещичку. Она поручила мне купить ручную швейную машину, а доставить ей некому. Свези, милый! Дачный отец семейства с минуту тупо глядит на приятеля, как бы ничего не понимая, потом багровеет и начинает кричать, топая ногами: - Нате, ешьте человека! Добивайте его! Терзайте! Давайте машину! Садитесь сами верхом! Воды! Дайте воды! Для чего я живу? Зачем?

{06236}

– Ребята, пустите с дороги, старшина с писарем идет! - Герасиму Алпатычу, с праздником!
– гудит толпа навстречу старшине.
– Дай бог, чтоб, значит, Герасим Алпатыч, не вам, не нам, а как богу угодно. Подгулявший старшина хочет что-то сказать, но не может. Он неопределенно шевелит пальцами, пучит глаза и надувает свои красные опухшие щеки с такой силой, как будто берет самую высокую ноту на большой трубе. Писарь, маленький, куцый человек с красным носиком и в жокейском картузе, придает своему лицу энергическое выражение и входит в толпу. - Который тут утоп?
– спрашивает он.
– Где утоплый человек? - Вот этот самый! Длинный, тощий старик, в синей рубахе и лаптях, только что вытащенный мужиками из воды и мокрый с головы до пят, расставив руки и разбросав в стороны ноги, сидит у берега на луже и лепечет: - Святители угодники... братцы православные... Рязанской губернии, Зарайского уезда... Двух сынов поделил, а сам у Прохора Сергеева... в штукатурах. Таперича, это самое, стало быть, дает мне семь рублев и говорит: ты, говорит, Федя, должен тепереча, говорит, почитать меня заместо родителя. Ах, волк те заешь! - Ты откеда?
– спрашивает писарь. - Заместо, говорит, родителя... Ах, волк те заешь! Это за семь-то рублев? - Вот этак лопочет и сам не знает по-каковски, - кричит сотский Анисим не своим голосом, мокрый по пояс и, видимо, встревоженный происшествием.
– Дай я тебе объясню, Егор Макарыч! Ребята, постой, не галди! Я желаю всё как есть Егору Макарычу... Идет он, значит, из Курнева... Да погоди, ребята, не болтай зря!

{06237}

Идет он, значит, из Курнева, и понесла его нелегкая бродом. Человек, значит, выпивши, не в своем уме, полез сдуру в воду, а его с ног сшибло и зачало вертеть, как щепку. Кричит благим матом, а тут я с Ляксандрой... Чего такое? По какому случаю человек кричит? Видим, тонет... Что тут делать? Бросай, кричу, Ляксандра, к шуту гармонию, мужика спасать! Лезем прямо, как есть, а там вертит и крутит, вертит и крутит - спаси, царица небесная! Попали в самую вертячую... Он его за рубаху, я за волосья. Тут прочий народ, который увидел, бежит на берег, крик подняли... каждому спасать душу желается... Замучились, Егор Макарыч! Не подоспей мы вовремя, совсем бы утоп ради праздника... - Как тебя звать?
– спрашивает писарь утопленника.
– Какого происхождения? Тот бессмысленно поводит глазами и молчит. - Очумел!
– говорит Анисим.
– И как не очуметь? Почитай, полное брюхо воды. Милый человек, как тебя знать? Молчит! Какая в нем жизнь? Видимость одна, а душа небось наполовину вышла... Экое горе ради праздника! Что тут прикажешь делать? Помрет, чего доброго... Погляди, как рожа-то посинела! - Послушай, ты!
– кричит писарь, трепля утопленника за плечо.
– Ты! Отвечай, тебе говорю! Какого ты происхождения? Молчишь, словно тебе весь мозух в голове водой залило. Ты! - Это за семь-то рублей?
– бормочет утопленник.
– Поди ты, говорю, к псу... Мы не желаем... - Чего ты не желаешь? Отвечай явственно! Утопленник молчит и, дрожа всем телом от холода, стучит зубами. - Одно только звание, что живой, - говорит Анисим, - а поглядеть, так и на человека не похож. Капель бы ему каких... - Капель...
– передразнивает писарь.
– Какие тут капли? Человек утоп, а он - капли! Откачивать надо! Что рты поразевали? Народ бесчувственный! Бегите скорей в волостное за рогожей да качайте! Несколько человек срываются с места и бегут к деревне за рогожей. На писаря находит вдохновение. Он засучивает рукава, потирает ладонями бока и делает массу мелких телодвижений, свидетельствующих об избытке энергии и решимости.

{06238}

– Не толпитесь, не толпитесь, - бормочет он.
– Которые лишние, уходите! Поехали за урядником? А вы бы уходили, Герасим Алпатыч, - обращается он к старшине.
– Вы назюзюкались, и в вашем интересном положении самое лучшее теперь сидеть дома. Старшина неопределенно шевелит пальцами и, желая что-то сказать, так надувает лицо, что оно того и гляди лопнет и разлетится во все стороны. - Ну, клади его, - кричит писарь, когда приносят рогожу.
– Берите за руки и за ноги. Вот так. Теперь кладите. - Поди ты, говорю, к псу, - бормочет утопленник, не сопротивляясь и как бы не замечая, что его поднимают и кладут на рогожу.
– Мы не желаем. - Ничего, ничего, друг, - говорит ему писарь, - не пужайся. Мы тебя малость покачаем и, бог даст, придешь в чувство. Сейчас приедет урядник и составит протокол на основании существующих законов. Качай! Господи благослови! Восемь дюжих мужиков, в том числе и сотский Анисим, берутся за углы рогожи; сначала они качают нерешительно, как бы не веря в свои силы, потом же, войдя мало-помалу во вкус, придают своим лицам зверское, сосредоточенное выражение и качают с жадностью и с азартом. Они вытягиваются, становятся на цыпочки, подпрыгивают, точно хотят вместе с утопленником взлететь на небо. - Рраз! раз! раз! раз! Вокруг них бегает куцый писарь и, вытягиваясь изо всех сил, чтобы достать руками рогожу, кричит не своим голосом: - Шибче! Шибче! Все сразу, в такт! Раз! раз! Анисим, не отставай, прошу тебя убедительно! Раз! Во время короткой передышки из рогожи показываются всклокоченная голова и бледное лицо с выражением недоумения, ужаса и физической боли, но тотчас исчезают, потому что рогожа вновь летит вверх направо, стремительно опускается вниз и с треском взлетает вверх налево. Толпа зрителей издает одобрительные звуки: - Так его! Потрудитесь для души! Спасибо! - Молодчина, Егор Макарыч! Потрудись для души, - это правильно!

{06239}

– А уж мы его, братцы, так не отпустим! Как, значит, станет на ноги, в ум придет, - ставь ведро за труды! - Ах, в рот те дышло с маком! Гляди-кась, братцы, шмелевская барыня с приказчиком едет. Так и есть. Приказчик в шляпе. Около толпы останавливается коляска, в которой сидит полная пожилая дама, в pince-nez и с пестрым зонтиком; спиной к ней, на козлах, рядом с кучером, сидит приказчик - молодой человек, в соломенной шляпе. У барыни лицо испугано. - Что такое?
– спрашивает она.
– Что это делают? - Утоплого человека откачиваем! С праздником! Маленько выпивши, потому, собственно, такое дело - нынче поперек всей деревни с образами ходили! Праздник! - Боже мой!
– ужасается барыня.
– Они утопленника откачивают! Что же это такое? Этьен, - обращается она к приказчику, - подите, ради бога, скажите им, чтобы они не смели этого делать. Они уморят его! Откачивать - это предрассудок! Нужно растирать и искусственное дыхание. Идите, я вас прошу! Этьен прыгает с козел и направляется к качающим. Вид у него строгий. - Что вы делаете?
– кричит он сердито.
– Нешто можно человека откачивать? - А то как же его?
– спрашивает писарь.
– Ведь он утоплый! - Так что же, что утоплый? Обмерших от утонутия надо не откачивать, а растирать. Так в каждом календаре написано. Будет вам, бросьте! Писарь конфузливо пожимает плечами и отходит в сторону. Качающие кладут рогожу на землю и удивленно глядят то на барыню, то на Этьена. Утопленник уже с закрытыми глазами лежит на спине и тяжело дышит. - Пьяницы!
– сердится Этьен. - Милый человек!
– говорит Анисим, запыхавшись и прижимая руку к сердцу.
– Степан Иваныч! Зачем такие слова? Нешто мы свиньи, не понимаем? - Не смей качать! Растирать нужно! Берите его, растирайте! Раздевайте скорей! - Ребята, растирать!

{06240}

Утопленника раздевают и под руководством Этьена начинают растирать. Барыня, не желающая видеть голого мужика, отъезжает поодаль. - Этьен!
– стонет она.
– Этьен! Подите сюда! Вы знаете, как делается искусственное дыхание? Нужно переворачивать с боку на бок и давить грудь и живот. - Поворачивайте его с боку на бок!
– говорит Этьен, возвращаясь от барыни к толпе.
– Да живот ему давите, только полегче. Писарь, которому после кипучей, энергической деятельности становится как-то не по себе, подходит к утопленнику и тоже принимается растирать. - Старайтесь, братцы, убедительно вас прошу!
– говорит он.
– Убедительно вас прошу! - Этьен!
– стонет барыня.
– Подите сюда! Давайте ему нюхать жженые перья и щекочите... Велите щекотать! Скорей, ради бога! Проходит пять, десять минут... Барыня глядит на толпу и видит внутри ее сильное движение. Слышно, как пыхтят работающие мужики и как распоряжаются Этьен и писарь. Пахнет жжеными перьями и спиртом. Проходит еще десять минут, а работа все продолжается. Но вот, наконец, толпа расступается, и из нее выходит красный и вспотевший Этьен. За ним идет Анисим. - Надо было бы с самого начала растирать, - говорит Этьен.
– Теперь уж ничего не поделаешь. - Где уж тут поделать, Степан Иваныч!
– вздыхает Анисим.
– Поздно захватили! - Ну, что?
– спрашивает барыня.
– Жив? - Нет, помер, царство ему небесное, - вздыхает Анисим, крестясь.
– О ту пору, как из воды вытащили, движимость в нем была и глаза раскрывши, а теперича закоченел весь. - Как жаль! - Значит, планида ему такая, чтоб не на суше, а в воде смерть принять. На чаек бы с вашей милости! Этьен вскакивает на козла, и кучер, оглянувшись на толпу, которая сторонится от мертвого тела, бьет по лошадям. Коляска катит дальше.

{06241}

– У тебя, извозчик, сердце вымазано дегтем. Ты, братец, никогда не был влюблен, а потому тебе не понять моей психики. Этому дождю не потушить пожара души моей, как пожарной команде не потушить солнца. Чёрт возьми, как я поэтически выражаюсь! Ведь ты, извозчик, не поэт? - Никак нет. - Ну вот видишь ли... Жирков нащупал наконец у себя в кармане портмоне и стал расплачиваться. - Договорились мы с тобой, друже, за рубль с четвертаком. Получай гонорарий. Вот тебе руб, вот три гривенника. Пятачец прибавки. Прощай и помни обо мне. Впрочем, сначала снеси эту корзину и поставь на крыльцо. Поосторожней, в корзине бальное платье женщины, которую я люблю больше жизни. Извозчик вздохнул и неохотно слез с козел. Балансируя в потемках и шлепая по грязи, он дотащил корзину до крыльца и опустил ее на ступени. - Ну, пого-ода!
– проворчал он укоризненно и, крякнув со вздохом, издав носом всхлипывающий звук, неохотно взобрался на козла. Он чмокнул губами, и лошаденка его нерешительно зашлепала по грязи. - Кажется, со мною всё, что нужно, - рассуждал Жирков, шаря рукой по косяку и ища звонка.
– Надя просила заехать к модистке и взять платье - есть, просила конфет и сыру - есть, букет - есть. "Привет тебе, приют священный..." - запел он.
– Но где же, чёрт возьми, звонок? Жирков находился в благодушном состоянии человека, который недавно поужинал, хорошо выпил и отлично знает, что завтра ему не нужно рано вставать. К тому же после полуторачасовой езды из города по грязи

{06242}

и под дождем его ожидали тепло и молодая женщина... Приятно озябнуть и промокнуть, если знаешь, что сейчас согреешься. Жирков поймал в потемках шишечку звонка и дернул два раза. За дверью послышались шаги. - Это вы, Дмитрий Григорич?
– спросил женский шёпот. - Я, восхитительная Дуняша!
– ответил Жирков.
– Отворяйте скорее, а то я промокаю до костей. - Ах, боже мой!
– зашептала встревоженно Дуняша, отворяя дверь.
– Не говорите так громко и не стучите ногами. Ведь барин из Парижа приехал! Нынче под вечер вернулся! При слове "барин" Жирков сделал шаг назад от двери, и им на мгновение овладел малодушный, чисто мальчишеский страх, какой испытывают даже очень храбрые люди, когда неожиданно наталкиваются на возможность встречи с мужем. "Вот-те клюква!
– подумал он, прислушиваясь, с какою осторожностью Дуняша запирала дверь и уходила назад по коридорчику.
– Что же это такое? Это значит - поворачивай назад оглобли? Merci, не ожидал!" И ему стало вдруг смешно и весело. Его поездка к ней из города на дачу, в глубокую ночь и под проливным дождем, казалась ему забавным приключением; теперь же, когда он нарвался на мужа, это приключение стало казаться ему еще курьезнее. - Презанимательная история, ей-богу!
– сказал он себе вслух.
– Куда же я теперь денусь? Назад ехать? Шел дождь, и от сильного ветра шумели деревья, но в потемках не видно было ни дождя, ни деревьев. Точно посмеиваясь и ехидно поддразнивая, в канавках и в водосточных трубах журчала вода. Крыльцо, на котором стоял Жирков, не имело навеса, так что тот в самом деле стал промокать. "И как нарочно принесло его именно в такую погоду, - думал он, смеясь.
– Черт бы побрал всех мужей!" С Надеждой Осиповной начался у него роман месяц тому назад, но мужа ее он еще не знал. Ему было только известно, что муж ее родом француз, фамилия его Буазо и что занимается он комиссионерством. Судя по фотографии, которую видел Жирков, это был дюжинный буржуа лет сорока, с усатой, франко-солдатской рожей,

{06243}

глядя на которую почему-то так и хочется потрепать за усы и за бородку а la Napolйon и спросить: "Ну, что новенького, г. сержант?" Шлепая по жидкой грязи и спотыкаясь, Жирков отошел несколько в сторону и крикнул: - Извозчик! Изво-зчик!!! Ответа не последовало. - Ни гласа, ни воздыхания, - проворчал Жирков, возвращаясь ощупью к крыльцу.
– Своего извозчика услал, а тут и днем-то извозчиков не найдешь. Ну, положение! Придется до утра ждать! Чёрт подери, корзина промокнет и платье изгадится. Двести рублей стоит... Ну, положение! Раздумывая, куда бы спрятаться с корзиной от дождя, Жирков вспомнил, что на краю дачного поселка у танцевального круга есть будка для музыкантов. - Нешто пойти в будку?
– спросил он себя.
– Идея! Но дотащу ли я корзину? Громоздкая, проклятая... Сыр и букет можно к чёрту. Он поднял корзину, по тотчас же вспомнил, что, пока он дойдет до будки, корзина успеет промокнуть пять раз. - Ну, задача!
– засмеялся он.
– Батюшки, вода за шею потекла! Бррр... Промок, озяб, пьян, извозчика нет... недостает только, чтобы муж выскочил на улицу и отколотил меня палкой. Но что же, однако, делать? Нельзя тут до утра стоять, да и к чёрту платье пропадет... Вот что... Я позвоню еще раз и сдам Дуняше вещи, а сам пойду в будку. Жирков осторожно позвонил. Через минуту за дверью послышались шаги и в замочной скважине мелькнул свет. - Кто издесь?
– спросил хриплый мужской голос с нерусским акцентом. "Батюшки, должно быть, муж, - подумал Жирков. - Надо соврать что-нибудь..." - Послушайте, - спросил он, - это дача Злючкина? - Чегт возми, никакой Злюшкин издесь нет. Убигайтесь к чегту з вашей Злюшкин! Жирков почему-то сконфузился, виновато кашлянул и отошел от крыльца. Наступив в лужу и набрав в калошу, он сердито плюнул, но тотчас же опять засмеялся. Приключение его с каждою минутою становилось

{06244}

всё курьезнее и курьезнее. Он с особенным удовольствием думал о том, как завтра он будет описывать приятелям и самой Наде свое приключение, как передразнит голос мужа и всхлипыванье калош... Приятели, наверное, будут рвать животы от смеха. "Одно только подло: платье промокнет!
– думал он. - Не будь этого платья, я давно бы уже в будке спал". Он сел на корзину, чтобы заслонить ее собою от дождя, но с его промокшей крылатки и со шляпы потекло сильнее, чем с неба. - Тьфу, чтоб тебя чёрт взял! Простояв полчаса на дожде, Жирков вспомнил о своем здоровье. "Этак, чего доброго, горячку схватишь, - подумал он.
– Удивительное положение! Нешто еще раз позвонить? А? Честное слово, позвоню... Если муж отворит, то совру что-нибудь и отдам ему платье... Не до утра же мне здесь сидеть! Э, была не была! Звони!" В школьническом задоре, показывая двери и потемкам язык. Жирков дернул за шишечку. Прошла минута в молчании; он еще раз дернул. - Кто издесь?
– спросил сердитый голос с акцентом. - Здесь m-me Буазо живет?
– спросил почтительно Жирков. - А-а? Какому чегту вам надо? - Модистка m-me Катишь прислала г-же Буазо платье. Извините, что так поздно. Дело в том, что г-жа Буазо просила прислать платье как можно скорее... к утру... Я выехал из города вечером, но... погода отвратительная... едва доехал... Я не... Жирков не договорил, потому что перед ним отворилась дверь и на пороге, при колеблющемся свете лампочки, предстал пред ним m-r Буазо, точно такой же, как и на карточке, с солдатской рожей и с длинными усами; впрочем, на карточке он был изображен франтом, теперь же стоял в одной сорочке. - Я не стал бы вас беспокоить, - продолжал Жирков, - но m-me Буазо просила прислать платье как можно скорее. Я брат m-me Катишь... и... и к тому же погода отвратительная. - Карьошо, - сказал Буазо, угрюмо двигая бровями и принимая корзину.
– Блягодарите ваш сестра.