Чтение онлайн

{04311}

– Это низко... гадко! Целый день... целый день! - Душенька моя, что гадко и низко? Осип Осипыч, дайте воды! Ангел мой, в чем дело? Отчего вы сегодня такой сердитый? Вы, вероятно, защищали сегодня в первый раз? Да? Ну, так это понятно! Плачьте, милый... Я в свое время вешаться хотел, а плакать лучше, чем вешаться. Вы плачьте, оно легче будет. - Гадко... мерзко! - Да ничего гадкого не было! Всё было так, как нужно. И говорили вы хорошо, и слушали вас хорошо. Мнительность, батенька! Помню, вышел я в первый раз на защиту. Штанишки рыжие, фрачишко музыкант одолжил. Сижу я, и кажется мне, что над моими штанишками публика смеется. И подсудимый-то, выходит, меня надул, и прокурор глумится, и сам-то я глуп. Чай, порешили уже адвокатуру к чёрту? Со всеми это бывает! Не вы первый, не вы последний. Недешево, батенька, первый дебют стоит! - А кто издевался? Кто... глумился? - Никто! Вам только казалось это! Всегда дебютантам это кажется. Вам не казалось ли также, что присяжные глядели вам в глаза презрительно? Да? Ну, так и есть. Выпейте, голубчик. Укройтесь. Враги укрыли Пятеркина шубами и ухаживали за ним, как за ребенком, всю ночь. Страдания истекшего дня оказались пуфом.

{04312}

– Что вам угодно?
– спрашивает женский голос. - Соединить с "Славянским Базаром". - Готово! Через три минуты слышу звонок... Прикладываю трубку к уху и слышу звуки неопределенного характера; не то ветер дует, не то горох сыплется... Кто-то что-то лепечет... - Есть свободные кабинеты?
– спрашиваю я. - Никого нет дома...
– отвечает прерывистый детский голосок.
– Папа и мама к Серафиме Петровне поехали, а у Луизы Францовны грипп. - Вы кто? Из "Славянского Базара"? - Я - Сережа... Мой папа доктор... Он принимает по утрам... - Душечка, мне не доктор нужен, а "Славянский Базар"... - Какой базар? (смех). Теперь я знаю, кто вы... Вы Павел Андреич... А мы от Кати письмо получили! (смех). Она на офицере женится... А вы когда же мне краски купите? Я отхожу от телефона и минут через десять опять звоню... - Соединить со "Славянским Базаром"!
– прошу я. - Наконец-то!
– отвечает хриплый бас.
– И Фукс с вами? - Какой Фукс? Я прошу соединить со "Славянским Базаром"!! - Вы в "Славянском Базаре"! Хорошо, приеду... Сегодня же и кончим наше дело... Я сейчас... Закажите мне, голубчик, порцию селянки из осетрины... Я еще не обедал... "Тьфу! Чёрт знает что!
– думаю я, отходя от телефона.
– Может быть, я с телефоном обращаться не умею, путаю... Постой, как нужно? Сначала нужно эту

{04313}

штучку покрутить, потом эту штуку снять и приложить к уху... Ну-с, потом? Потом эту штуку повесить на эти штучки и повернуть три раза эту штучку... Кажется, так!" Я опять звоню. Ответа нет. Звоню с остервенением, рискуя отломать штучку. В трубке шум, похожий на беготню мышей по бумаге... - С кем говорю?
– кричу я.
– Отвечайте же! Громче! - Мануфактура. Тимофея Ваксина сыновья... - Покорнейше благодарю... Не нужно мне вашей мануфактуры... - Вы Сычов? Миткаль вам уж послан... Я вешаю трубку и опять начинаю экзаменовать себя: не путаю ли я? Прочитываю "правила", выкуриваю папиросу и опять звоню. Ответа нет... "Должно быть, в "Славянском Базаре" телефон испортился, - думаю я.
– Попробую поговорить с "Эрмитажем"..." Вычитываю еще раз в правилах, как беседовать с центральной станцией, и звоню... - Соедините с "Эрмитажем"!
– кричу я.
– С "Эр-ми-та-жем"!! Проходит пять минут, десять... Терпение начинает мало-помалу лопаться, но вот - ура!
– слышится звонок. - С кем говорю?
– спрашиваю я. - Центральная станция... - Тьфу! Соедините с "Эрмитажем"! Ради бога! - С Феррейном? - С "Эр-ми-та-жем"!! - Готово... "Ну, кажется, кончились мои мучения...
– думаю я. - Уф, даже пот выступил!" Звонок. Хватаюсь за трубку и взываю: - Отдельные кабинеты есть? - Папа и мама уехали к Серафиме Петровне, у Луизы Францовны грипп... Никого нет дома! - Это вы, Сережа? - Я... А вы кто? (смех)... Павел Андреич? Отчего вы у нас вчера не были? (смех). Папа китайские тени показывал... Надел мамину шляпу и представил Авдотью Николаевну...

{04314}

Сережин голос вдруг обрывается и наступает тишина. Я вешаю трубку и звоню минуты три, до боли в пальцах. - Соедините с "Эрмитажем"!- кричу я.
– С рестораном, что на Трубной площади! Да вы слышите или нет? - Отлично слышу-с... Но здесь не "Эрмитаж", а "Славянский Базар". - Вы "Славянский Базар"? - Точно так... "Славянский Базар"... - Уф! Ничего не понимаю! У вас есть свободные кабинеты? - Сейчас узнаю-с... Проходит минута, другая... По трубке пробегает легкая голосовая дрожь... Я вслушиваюсь и ничего не понимаю... - Отвечайте же: есть кабинеты? - Да вам что нужно?
– спрашивает женский голос. - Вы из "Славянского Базара"? - Из центральной станции... (Продолжение до nec plus ultra ).

{04315}

Папы, мамы и тети Нади нет дома. Они уехали на крестины к тому старому офицеру, который ездит на маленькой серой лошади. В ожидании их возвращения Гриша, Аня, Алеша, Соня и кухаркин сын Андрей сидят в столовой за обеденным столом и играют в лото. Говоря по совести, им пора уже спать; но разве можно уснуть, не узнав от мамы, какой на крестинах был ребеночек и что подавали за ужином? Стол, освещаемый висячей лампой, пестрит цифрами, ореховой скорлупой, бумажками и стеклышками. Перед каждым из играющих лежат по две карты и по кучке стеклышек для покрышки цифр. Посреди стола белеет блюдечко с пятью копеечными монетами. Возле блюдечка недоеденное яблоко, ножницы и тарелка, в которую приказано класть ореховую скорлупу. Играют дети на деньги. Ставка - копейка. Условие: если кто смошенничает, того немедленно вон. В столовой, кроме играющих, нет никого. Няня Агафья Ивановна сидит внизу в кухне и учит там кухарку кроить, а старший брат, Вася, ученик V класса, лежит в гостиной на диване и скучает. Играют с азартом. Самый большой азарт написан на лице у Гриши. Это маленький, девятилетний мальчик с догола остриженной головой, пухлыми щеками и с жирными, как у негра, губами. Он уже учится в приготовительном классе, а потому считается большим и самым умным. Играет он исключительно из-за денег. Не будь на блюдечке копеек, он давно бы уже спал. Его карие глазки беспокойно и ревниво бегают по картам партнеров. Страх, что он может не выиграть, зависть и финансовые соображения, наполняющие его стриженую голову, не дают ему сидеть покойно, сосредоточиться. Вертится он, как на иголках. Выиграв, он с жадностью хватает деньги и тотчас же прячет их в карман. Сестра его Аня, девочка лет восьми, с острым подбородком и умными

{04316}

блестящими глазами, тоже боится, чтобы кто-нибудь не выиграл. Она краснеет, бледнеет и зорко следит за игроками. Копейки ее не интересуют. Счастье в игре для нее вопрос самолюбия. Другая сестра, Соня, девочка шести лет, с кудрявой головкой и с цветом лица, какой бывает только у очень здоровых детей, у дорогих кукол и на бонбоньерках, играет в лото ради процесса игры. По лицу ее разлито умиление. Кто бы ни выиграл, она одинаково хохочет и хлопает в ладоши. Алеша, пухлый, шаровидный карапузик, пыхтит, сопит и пучит глаза на карты. У него ни корыстолюбия, ни самолюбия. Не гонят из-за стола, не укладывают спать - и на том спасибо. По виду он флегма, но в душе порядочная бестия. Сел он не столько для лото, сколько ради недоразумений, которые неизбежны при игре. Ужасно ему приятно, если кто ударит или обругает кого. Ему давно уже нужно кое-куда сбегать, но он не выходит из-за стола ни на минуту, боясь, чтоб без него не похитили его стеклышек и копеек. Так как он знает одни только единицы и те числа, которые оканчиваются нулями, то за него покрывает цифры Аня. Пятый партнер, кухаркин сын Андрей, черномазый болезненный мальчик, в ситцевой рубашке и с медным крестиком на груди, стоит неподвижно и мечтательно глядит на цифры. К выигрышу и к чужим успехам он относится безучастно, потому что весь погружен в арифметику игры, в ее несложную философию: сколько на этом свете разных цифр, и как это они не перепутаются! Выкрикивают числа все по очереди, кроме Сони и Алеши. Ввиду однообразия чисел, практика выработала много терминов и смехотворных прозвищ. Так, семь у игроков называется кочергой, одиннадцать - палочками, семьдесят семь - Семен Семенычем, девяносто - дедушкой и т. д. Игра идет бойко. - Тридцать два!
– кричит Гриша, вытаскивая из отцовской шапки желтые цилиндрики.
– Семнадцать! Кочерга! Двадцать восемь - сено косим! Аня видит, что Андрей прозевал 28. В другое время она указала бы ему на это, теперь же, когда на блюдечке вместе с копейкой лежит ее самолюбие, она торжествует. - Двадцать три!
– продолжает Гриша.
– Семен Семеныч! Девять!

{04317}

– Прусак, прусак!
– вскрикивает Соня, указывая на прусака, бегущего через стол.
– Ай! - Не бей его, - говорит басом Алеша.
– У него, может быть, есть дети... Соня провожает глазами прусака и думает о его детях: какие это, должно быть, маленькие прусачата! - Сорок три! Один!
– продолжает Гриша, страдая от мысли, что у Ани уже две катерны.
– Шесть! - Партия! У меня партия!
– кричит Соня, кокетливо закатывая глаза и хохоча. У партнеров вытягиваются физиономии. - Проверить!
– говорит Гриша, с ненавистью глядя на Соню. На правах большого и самого умного, Гриша забрал себе решающий голос. Что он хочет, то и делают. Долго и тщательно проверяют Соню, и к величайшему сожалению ее партнеров оказывается, что она не смошенничала. Начинается следующая партия. - А что я вчера видела!
– говорит Аня как бы про себя.
– Филипп Филиппыч заворотил как-то веки, и у него сделались глаза красные, страшные, как у нечистого духа. - Я тоже видел, - говорит Гриша.
– Восемь! А у нас ученик умеет ушами двигать. Двадцать семь! Андрей поднимает глаза на Гришу, думает и говорит: - И я умею ушами шевелить... - А ну-ка, пошевели! Андрей шевелит глазами, губами и пальцами, и ему кажется, что его уши приходят в движение. Всеобщий смех. - Нехороший человек этот Филипп Филиппыч, - вздыхает Соня.
– Вчера входит к нам в детскую, а я в одной сорочке... И мне стало так неприлично! - Партия!
– вскрикивает вдруг Гриша, хватая с блюдечка деньги.
– У меня партия! Проверяйте, если хотите! Кухаркин сын поднимает глаза и бледнеет. - Мне, значит, уж больше нельзя играть, - шепчет он. - Почему? - Потому что... потому что у меня больше денег нет.

{04318}

– Без денег нельзя!
– говорит Гриша. Андрей на всякий случай еще раз роется в карманах. Не найдя в них ничего, кроме крошек и искусанного карандашика, он кривит рот и начинает страдальчески мигать глазами. Сейчас он заплачет... - Я за тебя поставлю!
– говорит Соня, не вынося его мученического взгляда.
– Только смотри, отдашь после. Деньги взносятся, и игра продолжается. - Кажется, где-то звонят, - говорит Аня, делая большие глаза. Все перестают играть и, раскрыв рты, глядят на темное окно. За темнотой мелькает отражение лампы. - Это послышалось. - Ночью только на кладбище звонят...
– говорит Андрей. - А зачем там звонят? - Чтоб разбойники в церковь не забрались. Звона они боятся. - А для чего разбойникам в церковь забираться?
– спрашивает Соня. - Известно для чего: сторожей поубивать! Проходит минута в молчании. Все переглядываются, вздрагивают и продолжают игру. На этот раз выигрывает Андрей. - Он смошенничал, - басит ни с того ни с сего Алеша. - Врешь, я не смошенничал! Андрей бледнеет, кривит рот и хлоп Алешу по голове! Алеша злобно таращит глаза, вскакивает, становится одним коленом на стол и, в свою очередь, - хлоп Андрея по щеке! Оба дают друг другу еще по одной пощечине и ревут. Соня, не выносящая таких ужасов, тоже начинает плакать, и столовая оглашается разноголосым ревом. Но не думайте, что игра от этого кончилась. Не проходит и пяти минут, как дети опять хохочут и мирно беседуют. Лица заплаканы, но это не мешает им улыбаться. Алеша даже счастлив: недоразумение было! В столовую входит Вася, ученик V класса. Вид у него заспанный, разочарованный. "Это возмутительно!
– думает он, глядя, как Гриша ощупывает карман, в котором звякают копейки.
– Разве можно давать детям деньги? И разве можно позволять

{04319}

им играть в азартные игры? Хороша педагогия, нечего сказать. Возмутительно!" Но дети играют так вкусно, что у него самого является охота присоседиться к ним и попытать счастья. - Погодите, и я сяду играть, - говорит он. - Ставь копейку! - Сейчас, - говорит он, роясь в карманах.
– У меня копейки нет, но вот есть рубль. Я ставлю рубль. - Нет, нет, нет... копейку ставь! - Дураки вы. Ведь рубль во всяком случае дороже копейки, - объясняет гимназист.
– Кто выиграет, тот мне сдачи сдаст. - Нет, пожалуйста! Уходи! Ученик V класса пожимает плечами и идет в кухню взять у прислуги мелочи. В кухне не оказывается ни копейки. - В таком случае разменяй мне, - пристает он к Грише, придя из кухни.
– Я тебе промен заплачу. Не хочешь? Ну продай мне за рубль десять копеек. Гриша подозрительно косится на Васю: не подвох ли это какой-нибудь, не жульничество ли? - Не хочу, - говорит он, держась за карман. Вася начинает выходить из себя, бранится, называя игроков болванами и чугунными мозгами. - Вася, да я за тебя поставлю!
– говорит Соня.
– Садись! Гимназист садится и кладет перед собой две карты. Аня начинает читать числа. - Копейку уронил!
– заявляет вдруг Гриша взволнованным голосом.
– Постойте! Снимают лампу и лезут под стол искать копейку. Хватают руками плевки, ореховую скорлупу, стукаются головами, но копейки не находят. Начинают искать снова и ищут до тех пор, пока Вася не вырывает из рук Гриши лампу и не ставит ее на место. Гриша продолжает искать в потемках. Но вот, наконец, копейка найдена. Игроки садятся за стол и хотят продолжать игру. - Соня спит!
– заявляет Алеша. Соня, положив кудрявую голову на руки, спит сладко, безмятежно и крепко, словно она уснула час тому назад. Уснула она нечаянно, пока другие искали копейку.

{04320}

– Поди, на мамину постель ложись!
– говорит Аня, уводя ее из столовой.
– Иди! Ее ведут все гурьбой, и через какие-нибудь пять минут мамина постель представляет собой любопытное зрелище. Спит Соня. Возле нее похрапывает Алеша. Положив на их ноги голову, спят Гриша и Аня. Тут же, кстати, заодно примостился и кухаркин сын Андрей. Возле них валяются копейки, потерявшие свою силу впредь до новой игры. Спокойной ночи!

{04321}

Навозну кучу разрывая, Петух нашел жемчужное зерно... Крылов. Инженер статский советник Бахромкин сидел у себя за письменным столом и, от нечего делать, настраивал себя на грустный лад. Не далее как сегодня вечером, на бале у знакомых, он нечаянно встретился с барыней, в которую лет 20-25 тому назад был влюблен. В свое время это была замечательная красавица, в которую так же легко было влюбиться, как наступить соседу на мозоль. Особенно памятны Бахромкину ее большие глубокие глаза, дно которых, казалось, было выстлано нежным голубым бархатом, и длинные золотисто-каштановые волосы, похожие на поле поспевшей ржи, когда оно волнуется в бурю перед грозой... Красавица была неприступна, глядела сурово, редко улыбалась, но зато, раз улыбнувшись, "пламя гаснущих свечей она улыбкой оживляла"... Теперь же это была худосочная, болтливая старушенция с кислыми глазами и желтыми зубами... Фи! "Возмутительно!
– думал Бахромкин, водя машинально карандашом по бумаге.
– Никакая злая воля не n состоянии так напакостить человеку, как природа. Знай тогда красавица, что со временем она превратится в такую чепуху, она умерла бы от ужаса..." Долго размышлял таким образом Бахромкин и вдруг вскочил, как ужаленный... - Господи Иисусе!
– ужаснулся он.
– Это что за новости? Я рисовать умею?! На листе бумаги, по которому машинально водил карандаш, из-за аляповатых штрихов и каракуль выглядывала прелестная женская головка, та самая, в которую он был когда-то влюблен. В общем рисунок хромал, но томный, суровый взгляд, мягкость очертаний и беспорядочная волна густых волос были переданы в совершенстве...