Чтение онлайн

{05155}

через полчаса дачник.
– Пойти и поглядеть издалека, что это за штука... Интересно поглядеть! Смех да и только! Право, отчего не посмеяться, если подходящий случай представился?" Павел Иваныч поднялся с постели и начал одеваться. - Ты куда это так наряжаешься?
– спросила его жена, заметив, что он надевает чистую сорочку и модный галстух. - Так... хочу пройтись... Голова что-то болит... Кгм... Павел Иваныч нарядился и, дождавшись восьмого часа, вышел из дому. Когда перед его глазами, на ярко-зеленом фоне, залитом светом заходящего солнца, запестрели фигуры разряженных дачников и дачниц, у него забилось сердце. "Которая из них?
– думал он, застенчиво косясь на лица дачниц.
– А блондиночки не видать... Гм... Если она писала, то, стало быть, уж в беседке сидит..." Выходцев вступил на аллею, в конце которой из-за молодой листвы высоких лип выглядывала "старая беседка"... Он тихо поплелся к ней... "Погляжу издалека...
– думал он, нерешительно подвигаясь вперед.
– Ну, что я робею? Ведь я же не иду на рандеву! Этакий... дурень! Смелей иди! А что, если б я вошел в беседку? Ну, ну... незачем!" У Павла Иваныча еще сильнее забилось сердце... Невольно, сам того не желая, он вдруг вообразил себе полумрак беседки... В его воображении мелькнула стройная блондиночка в светло-голубом платье и с вздернутым носиком... Он представил себе, как она, стыдясь своей любви и дрожа всем телом, робко подходит к нему, горячо дышит и... вдруг сжимает его в объятиях. "Не будь я женат, оно бы еще ничего...
– думал он, гоня из головы грешные мысли.
– Впрочем... раз в жизни не мешало бы испытать, а то так и умрешь, не узнавши, что это за штука... А жена... ну, что с ней сделается? Слава богу, восемь лет ни на шаг не отходил от нее... Восемь лет беспорочной службы! Будет с нее... Досадно даже... Возьму вот, назло и изменю!" Дрожа всем телом и задерживая одышку, Павел Иваныч подошел к беседке, увитой плющом и диким виноградом, и заглянул в нее... На него пахнуло сыростью и запахом плесени...

{05156}

"Кажется, никого..." - подумал он, входя в беседку, и тут же увидел в углу человеческий силуэт... Силуэт принадлежал мужчине... Вглядевшись в него, Павел Иваныч узнал в нем брата своей жены, студента Митю, жившего у него на даче. - А, это ты?..
– промычал он недовольным голосом, снимая шляпу и садясь. - Да, я...
– ответил Митя. Минуты две прошло в молчании... - Извините меня, Павел Иваныч, - начал Митя, - но я просил бы вас оставить меня одного... Я обдумываю кандидатское сочинение, и... и присутствие кого бы то ни было мне мешает... - А ты ступай куда-нибудь на темную аллейку...
– кротко заметил Павел Иваныч.
– На свежем воздухе легче думать, да и... того - мне хотелось бы тут на скамье соснуть... Здесь не так жарко... - Вам спать, а мне сочинение обдумывать...
– проворчал Митя.
– Сочинение важней... Опять наступило молчание... Павел Иваныч, который дал уже волю воображению и то и дело слышал шаги, вдруг вскочил и заговорил плачущим голосом: - Ну, я прошу тебя, Митя! Ты моложе меня и должен уважить... Я болен и... и хочу спать... Уйди! - Это эгоизм... Почему непременно вам здесь быть, а не мне? Из принципа не выйду... - Ну, прошу! Пусть я эгоист, деспот, глупец... но я прошу тебя! Раз в жизни прошу! Уважь! Митя покрутил головой... "Какая скотина...
– подумал Павел Иваныч.
– Ведь при нем не состоится рандеву! При нем нельзя!" - Послушай, Митя, - сказал он, - я прошу тебя в последний раз... Докажи, что ты умный, гуманный и образованный человек! - Не понимаю, чего вы пристаете...
– пожал плечами Митя.
– Сказал: не выйду, ну, и не выйду. Из принципа здесь останусь... В это время вдруг в беседку заглянуло женское лицо с вздернутым носиком... Увидев Митю и Павла Иваныча, оно нахмурилось и исчезло...

{05157}

"Ушла!
– подумал Павел Иваныч, со злобой глядя на Митю.
– Увидала этого подлеца и ушла! Всё дело пропало!" Подождав еще немного, Выходцев встал, надел шляпу и сказал: - Скотина ты, подлец и мерзавец! Да! Скотина! Подло и... и глупо! Между нами всё кончено! - Очень рад!
– проворчал Митя, тоже вставая и надевая шляпу.
– Знайте, что вы сейчас вашим присутствием сделали мне такую пакость, какой я вам до самой смерти не прощу! Павел Иваныч вышел из беседки и, не помня себя от злости, быстро зашагал к своей даче... Его не успокоил и вид стола, сервированного для ужина. "Раз в жизни представился случай, - волновался он, - и то помешали! Теперь она оскорблена... убита!" За ужином Павел Иваныч и Митя глядели в свои тарелки и угрюмо молчали... Оба всей душой ненавидели друг друга. - Ты чего это улыбаешься?
– набросился Павел Иваныч на жену.
– Только одни дуры без причины смеются! Жена поглядела на сердитое лицо мужа и прыснула... - Что это за письмо получил ты сегодня утром?
– спросила она. - Я?.. Я никакого...
– сконфузился Павел Иваныч. - Выдумываешь... воображение... - Ну да, рассказывай! Признайся, получил! Ведь это письмо я тебе послала! Честное слово, я! Ха-ха! Павел Иваныч побагровел и нагнулся к тарелке. - Глупые шутки, - проворчал он. - Но что же делать! Сам ты посуди... Нам нужно было сегодня полы помыть, а как вас выжить из дому? Только таким способом и выживешь... Но ты не сердись, глупый... Чтобы тебе в беседке скучно не показалось, ведь я и Мите такое же письмо послала! Митя, ты был в беседке? Митя ухмыльнулся и перестал глядеть с ненавистью на своего соперника.

{05158}

(ДАЧНЫЙ РОМАН) Николай Андреевич Капитонов, нотариус, пообедал, выкурил сигару и отправился к себе в спальную отдыхать. Он лег, укрылся от комаров кисеей и закрыл глаза, но уснуть не сумел. Лук, съеденный им вместе с окрошкой, поднял в нем такую изжогу, что о сне и думать нельзя было. "Нет, не уснуть мне сегодня, - решил он, раз пять перевернувшись с боку на бок.
– Стану газеты читать". Николай Андреич встал с постели, набросил на себя халат и в одних чулках, без туфель, пошел к себе в кабинет за газетами. Он и не предчувствовал, что в кабинете ожидало его зрелище, которое было гораздо интереснее изжоги и газет! Когда он переступил порог кабинета, перед его глазами открылась картина: на бархатной кушетке, спустив ноги на скамеечку, полулежала его жена, Анна Семеновна, дама тридцати трех лет; поза ее, небрежная и томная, походила на ту позу, в какой обыкновенно рисуется Клеопатра египетская, отравляющая себя змеями. У ее изголовья, на одном колене, стоял репетитор Капитоновых, студент-техник 1-го курса, Ваня Щупальцев, розовый, безусый мальчик лет 19-20. Смысл этой "живой" картины нетрудно было понять: перед самым входом нотариуса уста барыни и юноши слились в продолжительный, томительно-жгучий поцелуй. Николай Андреевич остановился как вкопанный, притаил дыхание и стал ждать, что дальше будет, но не вытерпел и кашлянул. Техник оглянулся на кашель и, увидев нотариуса, отупел на мгновение, потом же вспыхнул, вскочил и выбежал из кабинета. Анна Семеновна смутилась. - Пре-екрасно! Мило!
– начал муж, кланяясь и расставляя руки.
– Поздравляю! Мило и великолепно! - С вашей стороны тоже мило... подслушивать!
– пробормотала Анна Семеновна, стараясь оправиться.

{05159}

– Merci! Чудно!
– продолжал нотариус, широко ухмыляясь.
– Так всё это, мамочка, хорошо, что я готов сто рублей дать, чтобы еще раз поглядеть. - Вовсе ничего не было... Это вам так показалось... Глупо даже... - Ну да, а целовался кто? - Целовались - да, а больше... не понимаю даже, откуда ты выдумал. Николай Андреевич насмешливо поглядел на смущенное лицо жены и покачал головой. - Свеженьких огурчиков на старости лет захотелось! - заговорил он певучим голосом.
– Надоела белужина, так вот к сардинкам потянуло. Ах ты, бесстыдница! Впрочем, что ж? Бальзаковский возраст! Ничего не поделаешь с этим возрастом! Понимаю! Понимаю и сочувствую! Николай Андреевич сел у окна и забарабанил пальцами по подоконнику. - И впредь продолжайте...
– зевнул он. - Глупо!
– сказала Анна Семеновна. - Чёрт знает какая жара! Велела бы ты лимонаду купить, что ли. Так-то, сударыня. Понимаю и сочувствую. Все эти поцелуи, ахи да вздохи - фуй, изжога!
– всё это хорошо и великолепно, только не следовало бы, матушка, мальчика смущать. Да-с. Мальчик добрый, хороший... светлая голова и достоин лучшей участи. Пощадить бы его следовало. - Вы ничего не понимаете. Мальчик в меня по уши влюбился, и я сделала ему приятное... позволила поцеловать себя. - Влюбился...
– передразнил Николай Андреич.
– Прежде чем он в тебя влюбился, ты ему небось сто западней и мышеловок поставила. Нотариус зевнул и потянулся. - Удивительное дело!
– проворчал он, глядя в окно. - Поцелуй я так же безгрешно, как ты сейчас, девушку, на меня чёрт знает что посыплется: злодей! соблазнитель! развратитель! А вам, бальзаковским барыням, всё с рук сходит. Не надо в другой раз лук в окрошку класть, а то околеешь от этой изжоги... Фуй! Погляди-ка скорей на твоего обже! Бежит по аллее бедный финик, словно ошпаренный, без оглядки. Чай, воображает, что я с ним из-за такого сокровища, как ты,

{05160}

стреляться буду. Шкодлив как кошка, труслив как заяц. Постой же, финик, задам я тебе фернапиксу! Ты у меня еще не этак забегаешь! - Нет, пожалуйста, ты ему ничего не говори!
– сказала Анна Семеновна.
– Не бранись с ним, он нисколько не виноват. - Я браниться не буду, а так только... шутки ради. Нотариус зевнул, забрал газеты и, подобрав полы халата, побрел к себе в спальную. Повалявшись часа полтора и прочитавши газеты, Николай Андреич оделся и отправился гулять. Он ходил по саду и весело помахивал своей тросточкой, но, увидав издалека техника Щупальцева, он скрестил на груди руки, нахмурился и зашагал, как провинциальный трагик, готовящийся к встрече с соперником. Щупальцев сидел на скамье под ясенью и, бледный, трепещущий, готовился к тяжелому объяснению. Он храбрился, делал серьезное лицо, но его, как говорится, крючило. Увидав нотариуса, он еще больше побледнел, тяжело перевел дух и смиренно поджал под себя ноги. Николай Андреич подошел к нему боком, постоял молча и, не глядя на него, начал: - Конечно, милостивый государь, вы понимаете, о чем я хочу говорить с вами. После того, что я видел, наши хорошие отношения продолжаться не могут. Да-с! Волнение мешает мне говорить, но... вы и без моих слов поймете, что я и вы жить под одной крышей не можем. Я или вы! - Я вас понимаю, - пробормотал техник, тяжело дыша. - Эта дача принадлежит жене, а потому здесь останетесь вы, а я... я уеду. Я пришел сюда не упрекать вас, нет! Упреками и слезами не вернешь того, что безвозвратно потеряно. Я пришел затем, чтобы спросить вас о ваших намерениях... (Пауза.) Конечно, не мое дело мешаться в ваши дела, но, согласитесь, в желании знать о дальнейшей судьбе горячо любимой женщины нет ничего такого... этакого, что могло бы показаться вам вмешательством. Вы намерены жить с моей женой? - То есть как-с?
– сконфузился техник, подгибая еще больше под скамью ноги.
– Я... я не знаю. Всё это как-то странно.

{05161}

– Я вижу, вы уклоняетесь от прямого ответа, - проворчал угрюмо нотариус.
– Так я вам прямо говорю: или вы берете соблазненную вами женщину и доставляете ей средства к существованию, или же мы стреляемся. Любовь налагает известные обязательства, милостивый государь, и вы, как честный человек, должны понимать это! Через неделю я уезжаю, и Анна с семьей поступает под вашу ферулу. На детей я буду выдавать определенную сумму. - Если Анне Семеновне угодно, - забормотал юноша, - то я... я, как честный человек, возьму на себя... но я ведь беден! Хотя... - Вы благородный человек!
– прохрипел нотариус, потрясая руку техника.
– Благодарю! Во всяком случае даю вам неделю на размышление. Вы подумайте! Нотариус сел рядом с техником и закрыл руками лицо. - Но что вы сделали со мной!
– простонал он.
– Вы разбили мне жизнь... отняли у меня женщину, которую я любил больше жизни. Нет, я не перенесу этого удара! Юноша с тоской поглядел на него и почесал себе лоб. Ему было жутко. - Сами вы виноваты, Николай Андреич!
– вздохнул он.
– Снявши голову, по волосам не плачут. Вспомните, что вы женились на Анне только из-за денег... потом всю жизнь вы не понимали ее, тиранили... относились небрежно к самым чистым, благородным порывам ее сердца. - Это она вам сказала?
– спросил Николай Андреич, вдруг отнимая от лица руки. - Да, она. Мне известна вся ее жизнь, и... и верьте, я полюбил в ней не столько женщину, сколько страдалицу. - Вы благородный человек...
– вздохнул нотариус поднимаясь.
– Прощайте и будьте счастливы. Надеюсь, что всё, что тут было сказано, останется между нами. Николай Андреич еще раз вздохнул и зашагал к дому. На полдороге встретилась ему Анна Семеновна. - Что, финика своего ищешь?
– спросил он.
– Ступай-ка погляди, в какой пот я его вогнал!.. А ты уж успела ему поисповедаться! И что это у вас, бальзаковских,

{05162}

за манера, ей-богу! Красотой и свежестью брать не можете, так с исповедью подъезжаете, с жалкими словами! Наврала с три короба! И на деньгах-то я женился, и не понимал я тебя, и тиранил, и чёрт, и дьявол... - Ничего я ему не говорила!
– вспыхнула Анна Семеновна. - Ну, ну... я ведь понимаю, вхожу в положение. Не бойся, не выговор делаю. Мальчика только жалко! Хороший такой, честный, искренний. Когда наступил вечер и всю землю заволокло потемками, нотариус еще раз вышел на прогулку. Вечер был великолепный. Деревья спали и, казалось, никакая буря не могла разбудить их от молодого, весеннего сна. С неба, борясь с дремотой, глядели звезды. Где-то за садом лениво квакали лягушки и пискала сова. Слышались короткие, отрывистые свистки далекого соловья. Николай Андреич, проходивший в потемках под широкой липой, неожиданно наткнулся на Щупальцева. - Что вы тут стоите?
– спросил он. - Николай Андреич!
– начал Щупальцев дрожащим от волнения голосом.
– Я согласен на все ваши условия, но... всё это как-то странно.
– Вдруг вы ни с того ни с сего несчастны... страдаете и говорите, что ваша жизнь разбита... - Да, так что же? - Если вы оскорблены, то... то, хоть я и не признаю дуэли, я могу удовлетворить вас. Если дуэль хоть немного облегчит вас, то, извольте, я готов... хоть сто дуэлей... Нотариус засмеялся и взял техника за талию. - Ну, ну... будет! Я ведь пошутил, голубчик!
– сказал он.
– Всё это пустяки и вздор. Та дрянная и ничтожная женщина не стоит того, чтобы вы тратили из-за нее хорошие слова и волновались. Довольно, юноша! Пойдемте гулять. - Я... я вас не понимаю... - И понимать нечего. Дрянная, скверная бабенка и больше ничего!.. У вас вкуса нет, голубчик. Что вы остановились? Удивляетесь, что я такие слова про жену говорю? Конечно, мне не следовало бы говорить вам этого, но так как вы тут некоторым образом лицо заинтересованное, то с вами нечего скрытничать. Говорю

{05163}

вам откровенно: наплюйте! Игра не стоит свеч. Всё она вам налгала и как "страдалица" гроша медного не стоит. Бальзаковская барыня и психопатка. Глупа и много врет. Честное слово, голубчик! Я не шучу... - Но ведь она вам жена!
– удивился техник. - Мало ли чего! Был таким же, как вот вы, и женился, а теперь рад бы разжениться, да - тпррр... Наплюйте, милый! Любви-то ведь никакой, а одна только шалость, скука. Хотите шалить, так вон Настя идет... Эй, Настя, куда идешь? - За квасом, барин!
– послышался женский голос. - Это я понимаю, - продолжал нотариус, - а все эти психопатки, страдалицы... ну их! Настя дура, но в ней хоть претензий нет... Дальше пойдем? Нотариус и техник вышли из сада, оглянулись и, оба разом вздохнувши, пошли по полю.

{05164}

По наблюдению опытных людей, нелегко расстаются с здешнею жизнью и старцы; при этом они нередко обнаруживают свойственные их возрасту - скупость и жадность, а также мнительность, малодушие, строптивость, неудовольствие и т. д. ("Практическое руководство для священнослужителей". П. Нечаев) У полковницы Анны Михайловны Лебедевой умерла единственная дочь, девушка-невеста. Эта смерть повлекла за собою другую смерть: старуха, ошеломленная посещением бога, почувствовала, что всё ее прошлое безвозвратно умерло и что теперь начинается для нее другая жизнь, имеющая очень мало общего с первою... Она беспорядочно заторопилась. Прежде всего она послала на Афон тысячу рублей и пожертвовала на кладбищенскую церковь половину домашнего серебра. Немного погодя она бросила курить и дала обет не есть мяса. Но от всего этого ей нисколько не полегчало, а напротив, чувство старости и близости смерти становилось всё острее и выразительней. Тогда Анна Михайловна продала за бесценок свой городской дом и без всякой определенной цели поспешила к себе в усадьбу. Раз в сознании человека, в какой бы то ни было форме, поднимается запрос о целях существования и является живая потребность заглянуть по ту сторону гроба, то уж тут не удовлетворят ни жертва, ни пост, ни мыканье с места на место. Но, к счастью для Анны Михайловны, тотчас по приезде ее в Женино, судьба навела ее на случай, который заставил ее надолго забыть о старости и близкой смерти. Случилось, что в день ее приезда повар Мартын облил кипятком себе обе ноги. Поскакали за земским доктором, но дома его не застали. Тогда Анна Михайловна, брезгливая и чувствительная, собственноручно омыла раны Мартына, смазала их спуском и наложила на обе ноги повязки. Всю ночь просидела она у постели повара. Когда, благодаря ее стараниям, Мартын перестал стонать и уснул, душу ее, как потом она рассказывала, что-то "осенило". Ей вдруг показалось, что перед нею, как на ладони, открылась

{05165}

цель ее жизни... Бледная, с влажными глазами, она благоговейно поцеловала в лоб спящего Мартына и стала молиться. После этого Лебедева занялась лечением. В дни греховной, неряшливой жизни, о которой она вспоминала теперь не иначе как с отвращением, ей, от нечего делать, приходилось много лечиться. Кроме того, в числе ее любовников были доктора, от которых она кое-чему научилась. То и другое пригодилось ей теперь как нельзя кстати. Она выписала аптечку, несколько книг, газету "Врач" и смело приступила к лечению. Сначала у нее лечились обитатели одного только Женино, потом же к ней стала стекаться публика изо всех окрестных деревень. - Представьте, моя милая!
– хвалилась она попадье месяца через три после приезда, - вчера у меня было шестнадцать больных, а сегодня так целых двадцать! Так я утомилась с ними, что едва на ногах стою. Весь опий у меня вышел, представьте! В Гурьине эпидемия дизентерии! Каждое утро, просыпаясь, она вспоминала, что ее ждут больные, и сердце ее обливалось приятным холодком. Одевшись и наскоро напившись чаю, она начинала приемку. Процедура приемки доставляла ей невыразимое наслаждение. Сначала она медленно, как бы желая продлить наслаждение, записывала больных в тетрадку, потом вызывала каждого по очереди. Чем тяжелее страдал больной, чем грязнее и отвратительнее был его недуг, тем слаще казалась ей работа. Ничто ей не доставляло такого удовольствия, как мысль, что она борется со своею брезгливостью и не щадит себя, и она нарочно старалась подольше копаться в гнойных ранах. Бывали минуты, что она, словно упоенная безобразием и зловонием ран, впадала в какой-то восторженный цинизм, когда являлось нестерпимое желание насиловать свою природу, и в эти минуты ей казалось, что она стоит на высоте своего призвания. Она обожала своих пациентов. Чувство подсказывало ей, что это ее спасители, а рассудочно она хотела видеть в них не отдельных личностей, не мужиков, а нечто абстрактное - народ! Потому-то она была с ними необыкновенно мягка, робка, краснела перед ними за свои ошибки и на приемках всегда имела вид виноватой...