Чтение онлайн

{04052}

В одиннадцать шел к хозяйке поздравить ее с добрым утром и пил у нее кофе с жирными, топлеными сливками. От кофе до обеда болтали. В два часа обед, но что за обед! Представьте себе, что вы, голодный, как собака, садитесь за стол, хватаете большую рюмку листовки и закусываете горячей солониной с хреном. Затем представьте себе окрошку или зеленые щи со сметаной и т. д. и т. д. После обеда безмятежное лежанье, чтение романа и ежеминутное вскакивание, так как хозяйка то и дело мелькает около двери - и "лежите! лежите!"... Потом купанье. Вечером до глубокой ночи прогулка с Софьей Павловной... Представьте себе, что в вечерний час, когда всё спит, кроме соловья да изредка вскрикивающей цапли, когда слабо дышащий ветерок еле-еле доносит до вас шум далекого поезда, вы гуляете в роще или по насыпи железной дороги с полной блондиночкой, которая кокетливо пожимается от вечерней прохлады и то и дело поворачивает к вам бледное от луны личико... Ужасно хорошо! Не прошло и недели, как случилось то, чего вы давно уже ждете от меня, читатель, и без чего не обходится ни один порядочный рассказ... Я не устоял... Мои объяснения Софья Павловна выслушала равнодушно, почти холодно, словно давно уже ждала их, только сделала милую гримаску губами, как бы желая сказать: - И о чем тут долго говорить, не понимаю! 28 дней промелькнули, как одна секунда. Когда кончился срок моего отпуска, я, тоскующий, неудовлетворенный, прощался с дачей и Соней. Хозяйка, когда я укладывал чемодан, сидела на диване и утирала глазки. Я, сам едва не плача, утешал ее, обещая наведываться к ней на дачу по праздникам и бывать у нее зимой в Москве. - Ах... когда же мы, душа моя, с тобой посчитаемся? - вспомнил я.
– Сколько с меня следует? - Когда-нибудь после...
– проговорил мой "предмет", всхлипывая. - Зачем после? Дружба дружбой, а денежки врозь, говорит пословица, и к тому же я нисколько не желаю

{04053}

жить на твой счет. Не ломайся же, Соня... Сколько тебе? - Там... пустяки какие-то...
– проговорила хозяйка, всхлипывая и выдвигая из стола ящичек.
– Мог бы и после заплатить... Соня порылась в ящичке, достала оттуда бумажку и подала ее мне. - Это счет?
– спросил я.
– Ну, вот и отлично... и отлично... (я надел очки) расквитаемся и ладно... (я пробежал счет). Итого... Постой, что же это? Итого... Да это не то, Соня! Здесь "итого 212 р. 44 к.". Это не мой счет! - Твой, Дудочка! Ты погляди! - Но... откуда же столько? За дачу и стол 25 р.
– согласен... За прислугу 3 р.
– ну, пусть, и на это согласен... - Я не понимаю, Дудочка, - сказала протяжно хозяйка, взглянув на меня удивленно, заплаканными глазами.
– Неужели ты мне не веришь? Сочти в таком случае! Листовку ты пил... не могла же я подавать тебе к обеду водки за ту же цену! Сливки к чаю и кофе... потом клубника, огурцы, вишни... Насчет кофе тоже... Ведь ты не договаривался пить его, а пил каждый день! Впрочем, всё это такие пустяки, что я, изволь, могу сбросить тебе 12 руб. Пусть останется только 200. - Но... тут поставлено 75 руб. и не обозначено за что... За что это? - Как за что? Вот это мило! Я посмотрел ей в личико. Оно глядело так искренне, ясно и удивленно, что язык мой уже не мог выговорить ни одного слова. Я дал Соне сто рублей и вексель на столько же, взвалил на плечи чемодан и пошел на вокзал. Нет ли, господа, у кого-нибудь взаймы ста рублей?

{04054}

Был поздний вечер. Домашний учитель Егор Алексеич Свойкин, чтобы не терять попусту времени, от доктора отправился прямо в аптеку. "Словно к богатой содержанке идешь или к железнодорожнику, - думал он, взбираясь по аптечной лестнице, лоснящейся и устланной дорогими коврами. - Ступить страшно!" Войдя в аптеку, Свойкин был охвачен запахом, присущим всем аптекам в свете. Наука и лекарства с годами меняются, но аптечный запах вечен, как материя. Его нюхали наши деды, будут нюхать и внуки. Публики, благодаря позднему часу, в аптеке не было. За желтой, лоснящейся конторкой, уставленной вазочками с сигнатурами, стоял высокий господин с солидно закинутой назад головой, строгим лицом и с выхоленными бакенами - по всем видимостям, провизор. Начиная с маленькой плеши на голове и кончая длинными розовыми ногтями, всё на этом человеке было старательно выутюжено, вычищено и словно вылизано, хоть под венец ступай. Нахмуренные глаза его глядели свысока вниз, на газету, лежавшую на конторке. Он читал. В стороне за проволочной решеткой сидел кассир и лениво считал мелочь. По ту сторону прилавка, отделяющего латинскую кухню от толпы, в полумраке копошились две темные фигуры. Свойкин подошел к конторке и подал выутюженному господину рецепт. Тот, не глядя на него, взял рецепт, дочитал в газете до точки и, сделавши легкий полуоборот головы направо, пробормотал: - Calomeli grana duo, sacchari albi grana quinque, numero decem! - Ja! - послышался из глубины аптеки резкий, металлический голос. Провизор продиктовал тем же глухим, мерным голосом микстуру.

{04055}

– Ja!
– послышалось из другого угла. Провизор написал что-то на рецепте, нахмурился и, закинув назад голову, опустил глаза на газету. - Через час будет готово, - процедил он сквозь зубы, ища глазами точку, на которой остановился. - Нельзя ли поскорее?
– пробормотал Свойкин.
– Мне решительно невозможно ждать. Провизор не ответил. Свойкин опустился на диван и принялся ждать. Кассир кончил считать мелочь, глубоко вздохнул и щелкнул ключом. В глубине одна из темных фигур завозилась около мраморной ступки. Другая фигура что-то болтала в синей склянке. Где-то мерно и осторожно стучали часы. Свойкин был болен. Во рту у него горело, в ногах и руках стояли тянущие боли, в отяжелевшей голове бродили туманные образы, похожие на облака и закутанные человеческие фигуры. Провизора, полки с банками, газовые рожки, этажерки он видел сквозь флер, а однообразный стук о мраморную ступку и медленное тиканье часов, казалось ему, происходили не вне, а в самой его голове... Разбитость и головной туман овладевали его телом всё больше и больше, так что, подождав немного и чувствуя, что его тошнит от стука мраморной ступки, он, чтоб подбодрить себя, решил заговорить с провизором... - Должно быть, у меня горячка начинается, - сказал он.
– Доктор сказал, что еще трудно решить, какая у меня болезнь, но уж больно я ослаб... Еще счастье мое, что я в столице заболел, а не дай бог этакую напасть в деревне, где нет докторов и аптек! Провизор стоял неподвижно и, закинув назад голову, читал. На обращение к нему Свойкина он не ответил ни словом, ни движением, словно не слышал... Кассир громко зевнул и чиркнул о панталоны спичкой... Стук мраморной ступки становился всё громче и звонче. Видя, что его не слушают, Свойкин поднял глаза на полки с банками и принялся читать надписи... Перед ним замелькали сначала всевозможные "радиксы":

{04056}

генциана, пимпинелла, торментилла, зедоариа и проч. За радиксами замелькали тинктуры, oleum'ы, semen'ы, с названиями одно другого мудренее и допотопнее. "Сколько, должно быть, здесь ненужного балласта! - подумал Свойкин.
– Сколько рутины в этих банках, стоящих тут только по традиции, и в то же время как всё это солидно и внушительно!" С полок Свойкин перевел глаза на стоявшую около него стеклянную этажерку. Тут увидел он резиновые кружочки, шарики, спринцовки, баночки с зубной пастой, капли Пьерро, капли Адельгейма, косметические мыла, мазь для ращения волос... В аптеку вошел мальчик в грязном фартуке и попросил на 10 коп. бычачьей желчи. - Скажите, пожалуйста, для чего употребляется бычачья желчь?
– обратился учитель к провизору, обрадовавшись теме для разговора. Не получив ответа на свой вопрос, Свойкин принялся рассматривать строгую, надменно-ученую физиономию провизора. "Странные люди, ей-богу!
– подумал он.
– Чего ради они напускают на свои лица ученый колер? Дерут с ближнего втридорога, продают мази для ращения волос, а глядя на их лица, можно подумать, что они и в самом деле жрецы науки. Пишут по-латыни, говорят по-немецки... Средневековое из себя что-то корчат... В здоровом состоянии не замечаешь этих сухих, черствых физиономий, а вот как заболеешь, как я теперь, то и ужаснешься, что святое дело попало в руки этой бесчувственной утюжной фигуры..." Рассматривая неподвижную физиономию провизора, Свойкин вдруг почувствовал желание лечь, во что бы то ни стало, подальше от света, ученой физиономии и стука мраморной ступки... Болезненное утомление овладело всем его существом... Он подошел к прилавку и, состроив умоляющую гримасу, попросил: - Будьте так любезны, отпустите меня! Я... я болен... - Сейчас... Пожалуйста, не облокачивайтесь! Учитель сел на диван и, гоняя из головы туманные образы, стал смотреть, как курит кассир. "Полчаса еще только прошло, - подумал он.
– Еще осталось столько же... Невыносимо!"

{04057}

Но вот, наконец, к провизору подошел маленький, черненький фармацевт и положил около него коробку с порошками и склянку с розовой жидкостью... Провизор дочитал до точки, медленно отошел от конторки и, взяв склянку в руки, поболтал ее перед глазами... Засим он написал сигнатуру, привязал ее к горлышку склянки и потянулся за печаткой... "Ну, к чему эти церемонии?
– подумал Свойкин.
– Трата времени, да и деньги лишние за это возьмут". Завернув, связав и запечатав микстуру, провизор стал проделывать то же самое и с порошками. - Получите!
– проговорил он наконец, не глядя на Свойкина.
– Взнесите в кассу рубль шесть копеек! Свойкин полез в карман за деньгами, достал рубль, и тут же вспомнил, что у него, кроме этого рубля, нет больше ни копейки... - Рубль шесть копеек?
– забормотал он, конфузясь. - А у меня только всего один рубль... Думал, что рубля хватит... Как же быть-то? - Не знаю!
– отчеканил провизор, принимаясь за газету. - В таком случае уж вы извините... Шесть копеек я вам завтра занесу или пришлю... - Этого нельзя... У нас кредита нет... - Как же мне быть-то? - Сходите домой, принесите шесть копеек, тогда и лекарства получите. - Пожалуй, но... мне тяжело ходить, а прислать некого... - Не знаю... Не мое дело... - Гм...
– задумался учитель.
– Хорошо, я схожу домой... Свойкин вышел из аптеки и отправился к себе домой... Пока он добрался до своего номера, то садился отдыхать раз пять... Придя к себе и найдя в столе несколько медных монет, он присел на кровать отдохнуть... Какая-то сила потянула его голову к подушке... Он прилег, как бы на минутку.... Туманные образы в виде облаков и закутанных фигур стали заволакивать сознание... Долго он помнил, что ему нужно идти в аптеку, долго заставлял себя встать, но болезнь взяла свое. Медяки высыпались из кулака, и больному стало сниться, что он уже пошел в аптеку и вновь беседует там с провизором.

{04058}

У отставного генерал-майора Булдеева разболелись зубы. Он полоскал рот водкой, коньяком, прикладывал к больному зубу табачную копоть, опий, скипидар, керосин, мазал щеку йодом, в ушах у него была вата, смоченная в спирту, но всё это или не помогало, или вызывало тошноту. Приезжал доктор. Он поковырял в зубе, прописал хину, но и это не помогло. На предложение вырвать больной зуб генерал ответил отказом. Все домашние - жена, дети, прислуга, даже поваренок Петька предлагали каждый свое средство. Между прочим и приказчик Булдеева Иван Евсеич пришел к нему и посоветовал полечиться заговором. - Тут, в нашем уезде, ваше превосходительство, - сказал он, - лет десять назад служил акцизный Яков Васильич. Заговаривал зубы - первый сорт. Бывало, отвернется к окошку, пошепчет, поплюет - и как рукой! Сила ему такая дадена... - Где же он теперь? - А после того, как его из акцизных увольнили, в Саратове у тещи живет. Теперь только зубами и кормится. Ежели у которого человека заболит зуб, то и идут к нему, помогает... Тамошних, саратовских на дому у себя пользует, а ежели которые из других городов, то по телеграфу. Пошлите ему, ваше превосходительство, депешу, что так, мол, вот и так... у раба божьего Алексия зубы болят, прошу выпользовать. А деньги за лечение почтой пошлете. - Ерунда! Шарлатанство! - А вы попытайте, ваше превосходительство. До водки очень охотник, живет не с женой, а с немкой, ругатель, но, можно сказать, чудодейственный господин! - Пошли, Алеша!
– взмолилась генеральша.
– Ты вот не веришь в заговоры, а я на себе испытала. Хотя

{04059}

ты и не веришь, но отчего не послать? Руки ведь не отвалятся от этого. - Ну, ладно, - согласился Булдеев.
– Тут не только что к акцизному, но и к чёрту депешу пошлешь... Ох! Мочи нет! Ну, где твой акцизный живет? Как к нему писать? Генерал сел за стол и взял перо в руки. - Его в Саратове каждая собака знает, - сказал приказчик.
– Извольте писать, ваше превосходительство, в город Саратов, стало быть... Его благородию господину Якову Васильичу... Васильичу... - Ну? - Васильичу... Якову Васильичу... а по фамилии... А фамилию вот и забыл!.. Васильичу... Чёрт... Как же его фамилия? Давеча, как сюда шел, помнил... Позвольте-с... Иван Евсеич поднял глаза и потолку и зашевелил губами. Булдеев и генеральша ожидали нетерпеливо. - Ну, что же? Скорей думай! - Сейчас... Васильичу... Якову Васильичу... Забыл! Такая еще простая фамилия... словно как бы лошадиная... Кобылин? Нет, не Кобылин. Постойте... Жеребцов нешто? Нет, и не Жеребцов. Помню, фамилия лошадиная, а какая - из головы вышибло... - Жеребятников? - Никак нет. Постойте... Кобылицын... Кобылятников.... Кобелев... - Это уж собачья, а не лошадиная. Жеребчиков? - Нет, и не Жеребчиков... Лошадинин... Лошаков... Жеребкин... Всё не то! - Ну, так как же я буду ему писать? Ты подумай! - Сейчас. Лошадкин... Кобылкин... Коренной... - Коренников?
– спросила генеральша. - Никак нет. Пристяжкин... Нет, не то! Забыл! - Так зачем же, чёрт тебя возьми, с советами лезешь, ежели забыл?
– рассердился генерал.
– Ступай отсюда вон! Иван Евсеич медленно вышел, а генерал схватил себя за щеку и заходил по комнатам. - Ой, батюшки!
– вопил он.
– Ой, матушки! Ох, света белого не вижу! Приказчик вышел в сад и, подняв к небу глаза, стал припоминать фамилию акцизного:

{04060}

– Жеребчиков... Жеребковский... Жеребенко... Нет, не то! Лошадинский... Лошадевич... Жеребкович... Кобылянский... Немного погодя его позвали к господам. - Вспомнил?
– спросил генерал. - Никак нет, ваше превосходительство. - Может быть, Конявский? Лошадников? Нет? И в доме, все наперерыв, стали изобретать фамилии. Перебрали все возрасты, полы и породы лошадей, вспомнили гриву, копыта, сбрую... В доме, в саду, в людской и кухне люди ходили из угла в угол и, почесывая лбы, искали фамилию... Приказчика то и дело требовали в дом. - Табунов?
– спрашивали у него.
– Копытин? Жеребовский? - Никак нет, - отвечал Иван Евсеич и, подняв вверх глаза, продолжал думать вслух.
– Коненко... Конченко... Жеребеев... Кобылеев... - Папа!
– кричали из детской.
– Тройкин! Уздечкин! Взбудоражилась вся усадьба. Нетерпеливый, замученный генерал пообещал дать пять рублей тому, кто вспомнит настоящую фамилию, и за Иваном Евсеичем стали ходить целыми толпами... - Гнедов!
– говорили ему.
– Рысистый! Лошадицкий! Но наступил вечер, а фамилия всё еще не была найдена. Так и спать легли, не послав телеграммы. Генерал не спал всю ночь, ходил из угла в угол и стонал... В третьем часу утра он вышел из дому и постучался в окно к приказчику. - Не Меринов ли?
– спросил он плачущим голосом. - Нет, не Меринов, ваше превосходительство, - ответил Иван Евсеич и виновато вздохнул. - Да может быть, фамилия не лошадиная, а какая-нибудь другая! - Истинно слово, ваше превосходительство, лошадиная... Это очень даже отлично помню. - Экий ты какой, братец, беспамятный... Для меня теперь эта фамилия дороже, кажется, всего на свете. Замучился! Утром генерал опять послал за доктором.

{04061}

– Пускай рвет!
– решил он.
– Нет больше сил терпеть... Приехал доктор и вырвал больной зуб. Боль утихла тотчас же, и генерал успокоился. Сделав свое дело и получив, что следует, за труд, доктор сел в свою бричку и поехал домой. За воротами в поле он встретил Ивана Евсеича... Приказчик стоял на краю дороги и, глядя сосредоточенно себе под ноги, о чем-то думал. Судя по морщинам, бороздившим его лоб, и по выражению глаз, думы его были напряженны, мучительны... - Буланов... Чересседельников...
– бормотал он.
– Засупонин... Лошадский... - Иван Евсеич!
– обратился к нему доктор.
– Не могу ли я, голубчик, купить у вас четвертей пять овса? Мне продают наши мужички овес, да уж больно плохой... Иван Евсеич тупо поглядел на доктора, как-то дико улыбнулся и, не сказав в ответ ни одного слова, всплеснув руками, побежал к усадьбе с такой быстротой, точно за ним гналась бешеная собака. - Надумал, ваше превосходительство!
– закричал он радостно, не своим голосом, влетая в кабинет к генералу.
– Надумал, дай бог здоровья доктору! Овсов! Овсов фамилия акцизного! Овсов, ваше превосходительство! Посылайте депешу Овсову! - На-кося!
– сказал генерал с презрением и поднес к лицу его два кукиша.
– Не нужно мне теперь твоей лошадиной фамилии! На-кося!

{04062}

НЕ СУДЬБА! Часу в десятом утра два помещика, Гадюкин и Шилохвостов, ехали на выборы участкового мирового судьи. Погода стояла великолепная. Дорога, по которой ехали приятели, зеленела на всем своем протяжении. Старые березы, насаженные по краям ее, тихо шептались молодой листвой. Направо и налево тянулись богатые луга, оглашаемые криками перепелов, чибисов и куличков. На горизонте там и сям белели в синеющей дали церкви и барские усадьбы с зелеными крышами. - Взять бы сюда нашего председателя и носом его потыкать...
– проворчал Гадюкин, толстый седовласый барин в грязной соломенной шляпе и с развязавшимся пестрым галстуком, когда бричка, подпрыгивая и звякая всеми своими суставами, объезжала мостик.
– Наши земские мосты для того только и строятся, чтобы их объезжали. Правду сказал на прошлом земском собрании граф Дублеве, что земские мосты построены для испытания умственных способностей: ежели человек объехал мост, то, стало быть, он умный, ежели же взъехал на мостик и, как водится, шею сломал, то дурак. А всё председатель виноват. Будь у нас председателем другой кто-нибудь, а не пьяница, не соня, не размазня, не было бы таких мостов. Тут нужен человек с понятием, энергический, зубастый, как ты, например... Нелегкая тебя несет в мировые судьи! Баллотировался бы, право, в председатели! - А вот погоди, как прокатят сегодня на вороных, - скромно заметил Шилохвостов, высокий рыжий человек в новой дворянской фуражке, - то поневоле придется баллотироваться в председатели. - Не прокатят...
– зевнул Гадюкин.
– Нам нужны образованные люди, а университетских-то у нас в уезде всего-навсего один - ты! Кого же и выбирать, как не тебя? Так уж и решили... Только напрасно