Полное собрание сочинений в тринадцати томах. Том первый. Стихотворения (1912-1917), Маяковский Владимир Владимирович

Полное собрание сочинений в тринадцати томах. Том первый. Стихотворения (1912-1917)

Маяковский Владимир Владимирович

Шрифт:

Для истории

Когда все расселятся в раю и в аду, [10] земля итогами подведена будет — помните: в 1916 году из Петрограда исчезли красивые люди. [1916]

Дешевая распродажа

Женщину ль опутываю в трогательный роман, просто на прохожего гляжу ли — каждый опасливо придерживает карман. Смешные! С нищих — что с них сжулить? Сколько лет пройдет, узнают пока — кандидат на сажень городского морга — я [10] бесконечно больше богат, чем любой Пьерпонт Морган. Через столько-то, столько-то лет — словом, не выживу — с голода сдохну ль, стану ль под пистолет — меня, сегодняшнего рыжего, профессор_а_ разучат до последних йот, как, [20] когда, где явлен. Будет с кафедры лобастый идиот что-то молоть о богодьяволе. Скл_о_нится толпа, лебезяща, суетна. Даже не узнаете — я не я: [30] облысевшую голову разрисует она в рога или в сияния. Каждая курсистка, прежде чем лечь, она не забудет над стихами моими замлеть. Я — пессимист, знаю — вечно будет курсистка жить на земле. [40] Слушайте ж: все, чем владеет моя душа, — а ее богатства пойдите смерьте ей! — великолепие, что в вечность украсит мой шаг, и самое мое бессмертие, которое, громыхая по всем векам, коленопреклоненных соберет мировое вече, — все это — хотите? — сейчас отдам [50] за одно только слово ласковое, человечье. Люди! Пыля проспекты, топоча рожь, идите со всего земного лона. Сегодня в Петрограде на Надеждинской ни за грош [60] продается драгоценнейшая корона. За человечье слово — не правда ли, дешево? Пойди, попробуй, — как же, найдешь его! [1916]

Мрак

Склоняются долу солнцеподобные лики их И просто мрут, и давятся, и тонут. Один за другим уходят великие, за мастодонтом мастодонт… Сегодня на Верхарна обиделись небеса. Думает небо — дай [10] зашибу его! Господи, кому теперь писать? Неужели Шебуеву? Впрочем — пусть их пишут. Не мне в них рыться. Я с характером. Вол сам. От чтенья их [20] в сердце заводится мокрица и мозг зарастает густейшим волосом. И писать не буду. Лучше проверю, не широка ль в «Селекте» средняя луза. С Фадеем Абрамовичем сяду играть в ок_о_. Есть у союзников французов хорошая пословица: [30] "Довольно дураков". Пусть писатели начинают. Подожду. Посмотрю, какою дрянью заначиняют чемоданы душ. Вспомнит толпа о половом вопросе. Дальше больше оскудеет ум ее. Пойдут на лекцию Поссе: "Финики и безумие". [40] Иззахолустничается. Станет — Чита. Футуризмом покажется театр Мосоловой. Дома запрется — по складам будет читать "Задушевное слово". Мысль иссушится в мелкий порошок. И когда останется смерть одна лишь ей, [50] тогда… Я знаю хорошо — вот что будет дальше. Ко мне, уже разукрашенному в проседь, придет она, повиснет на шею плакучей ивою: "Владимир Владимирович, милый" — попросит — [60] я сяду и напишу что-нибудь замечательно красивое. [1916]

Лунная ночь

Пейзаж

Будет луна. Есть уже немножко. А вот и полная повисла в воздухе. Это бог, должно быть, дивной серебряной ложкой роется в звезд ух_е_. [1916]

Следующий день

Вбежал. Запыхался победы гонец: "Довольно. К веселью! К любви! Грустящих к черту! Уныньям конец!" Какой сногсшибательней вид? Цилиндр на затылок. [10] Штаны — пила. Пальмерстон застегнут наглухо. Глаза — двум солнцам велю пылать из глаз неотразимо наглых. Афиш подлиннее. На выси эстрад. О, сколько блестящего вздора вам! Есть ли такой, кто орать не рад: [20] "Маяковский! Браво! Маяковский! Здо-ро-воо!" Мадам, на минуту! Что ж, что стара? Сегодня всем целоваться. За мной! Смотрите, сие — ресторан, [30] Зал зацвел от оваций. Лакеи, вин! Чтобы все сорта. Что рюмка? Бочки гора. Пока не увижу дно, изо рта не вырвать блестящий кран… Домой — писать. Пока в крови [40] вино и мысль тонка. Да так, чтоб каждая палочка в "и" просилась: "Пусти в канкан!" Теперь — на Невский. Где-то в ногах толпа — трусящий заяц, [50] и только по дамам прокатывается: "Ах, какой прекрасный мерзавец!" [1916]

В. Я. Брюсову на память

"Брюсов выпустил окончание поэмы Пушкина "Египетские ночи". Альманах "Стремнины".

Разбоя след затерян прочно во тьме египетских ночей. Проверив рукопись построчно, гроши отсыпал казначей. Бояться вам рожна какого? Что против — Пушкину иметь? Его кулак навек закован в спокойную к обиде медь! [1916]

Хвои

Не надо. Не просите. Не будет елки. Как же в лес отп_у_стите папу? К нему из-за леса ядер осколки [10] протянут, чтоб взять его, хищную лапу. Нельзя. Сегодня горящие блестки не будут лежать под елкой в вате. Там — [20] миллион смертоносных _о_сок ужалят, а раненым ваты не хватит. Нет. Не зажгут. Свечей не будет. В море железные чудища лазят. А с этих чудищ злые люди [30] ждут: не блеснет ли у _о_кон в глазе. Не говорите. Глупые речь заводят: чтоб дед пришел, чтоб игрушек ворох. Деда нет. Дед на заводе. Завод? Это тот, кто делает порох. [40] Не будет музыки. Р_у_ченек где взять ему? Не сядет, играя. Ваш брат теперь, безрукий мученик, идет, сияющий, в воротах рая. Не плачьте. Зачем? [50] Не хмурьте личек. Не будет — что же с того! Скоро все, в радостном кличе голоса сплетая, встретят новое Рождество. Елка будет. Да какая — не обхватишь ствол. [60] Навесят на елку сиянья разного. Будет стоять сплошное Рождество. Так что даже — надоест его праздновать. [1916]

Себе, любимому, посвящает эти строки автор

Четыре. Тяжелые, как удар. "Кесарево кесарю — богу богово". А такому, как я, ткнуться куда? Где для меня уготовано логово? Если б был я маленький, [10] как Великий океан, — на цыпочки б волн встал, приливом ласкался к луне бы. Где любимую найти мне, такую, как и я? Такая не уместилась бы в крохотное небо! О, если б я нищ был! Как миллиардер! Что деньги душе? Ненасытный вор в ней. [20] Моих желаний разнузданной орде не хватит золота всех Калифорний. Если б быть мне косноязычным, как Дант или Петрарка! Душу к одной зажечь! Стихами велеть истлеть ей! И слова и любовь моя — триумфальная арка: [30] пышно, бесследно пройдут сквозь нее любовницы всех столетий. О, если б был я тихий, как гром, — ныл бы, дрожью объял бы земли одряхлевший скит. Я если всей его мощью [40] выреву голос огромный — кометы заломят горящие руки, бросятся вниз с тоски. Я бы глаз лучами грыз ночи — о, если б был я тусклый, как солнце! Очень мне надо сияньем моим поить земли отощавшее лонце! [50] Пройду, любовищу мою волоча. В какой ноч_и_, бредов_о_й, недужной, какими Голиафами я зач_а_т — такой большой и такой ненужный? [1916]

Последняя петербургская сказка

Стоит император Петр Великий, думает: "Запирую на просторе я!" — а рядом под пьяные клики строится гостиница "Астория". Сияет гостиница, за обедом обед она дает. [10] Завистью с гранита снят, слез император. Трое медных слазят тихо, чтоб не спугнуть Сенат. Прохожие стремились войти и выйти. Швейцар в поклоне не уменьшил рост. Кто-то рассеянный [20] бросил: "Извините", наступив нечаянно на змеин хвост. Император, лошадь и змей неловко по карточке спросили гренадин. Шума язык не смолк, немея. Из пивших и евших не обернулся ни один. [30] И только когда над пачкой соломинок в коне заговорила привычка древняя, толпа сорвалась, криком сломана: — Жует! Не знает, зачем они. Деревня! Стыдом овихрены шаги коня. Выбелена грива от уличного газа. [40] Обратно по Набережной гонит гиканье последнюю из петербургских сказок. И вновь император стоит без скипетра. Змей. Унынье у лошади на морде. И никто не поймет тоски Петра — узника, [50] закованного в собственном городе. [1916]

России

Вот иду я, заморский страус, в перьях строф, размеров и рифм. Спрятать голову, глупый, стараюсь, в оперенье звенящее врыв. Я не твой, снеговая уродина. Глубже в перья, душа, уложись! И иная окажется родина, [10] вижу — выжжена южная жизнь. Остров зноя. В пальмы овазился. "Эй, дорогу!" Выдумку мнут. И опять до другого оазиса вью следы песками минут. [20] Иные жмутся — уйти б, не кусается ль? — Иные изогнуты в низкую лесть. "Мама, а мама, несет он яйца?" — "Не знаю, душечка. Должен бы несть". Ржут этажия. [30] Улицы пялятся. Обдают водой холода. Весь истыканный в дымы и в пальцы, переваливаю года. Что ж, бери меня хваткой мёрзкой! Бритвой ветра перья обрей. Пусть исчезну, чужой и заморский, под неистовства всех декабрей. [1916]

Братья писатели

Очевидно, не привыкну сидеть в "Бристоле", пить чай, построчно врать я, — опрокину стаканы, взлезу на столик. Слушайте, литературная братия! Сидите, [10] глазенки в чаишко канув. Вытерся от строчения локоть плюшевый. Подымите глаза от недопитых стаканов. От косм освободите уши вы. Вас, прилипших к стене, к обоям, милые, что вас со словом свело? [20] А знаете, если не писал, разбоем занимался Франсуа Виллон. Вам, берущим с опаской и перочинные ножи, красота великолепнейшего века вверена вам! Из чего писать вам? Сегодня [30] жизнь в сто крат интересней у любого помощника присяжного поверенного. Господа поэты, неужели не наскучили пажи, дворцы, любовь, сирени куст вам? Если [40] такие, как вы, творцы — мне наплевать на всякое искусство. Лучше лавочку открою. Пойду на биржу. Тугими бумажниками растопырю бока. Пьяной песней душу выржу в кабинете кабака. Под копны волос проникнет ли удар? [50] Мысль одна под волосища вложена: "Причесываться? Зачем же?! На время не стоит труда, а вечно причесанным быть невозможно". [1917]

Революция

Поэтохроника

26 февраля. Пьяные, смешанные с полицией, солдаты стреляли в народ. 27-е. Разл_и_лся по блескам дул и лезвий рассвет. Рдел багрян и д_о_лог. В промозглой казарме суровый трезвый молился Волынский полк. Жестоким солдатским богом божились [10] роты, бились об пол головой многолобой. Кровь разжигалась, висками жилясь. Руки в железо сжимались злобой. Первому же, приказавшему — "Стрелять за голод!" — заткнули пулей орущий рот. Чье-то — "Смирно!" Не кончил. [20] Заколот. Вырвалась городу буря рот. 9 часов. На своем постоянном месте в Военной автомобильной школе стоим, зажатые казарм оградою. Рассвет растет, сомненьем колет, предчувствием страша и радуя. Окну! [30] Вижу — оттуда, где режется небо дворцов иззубленной линией, взлетел, простерся орел самодержца, черней, чем раньше, злей, орлинее. Сразу — [40] люди, лошади, фонари, дома и моя казарма толпами п_о_ сто ринулись на улицу. Шагами ломаемая, звенит мостовая. Уши крушит невероятная поступь. [50] И вот неведомо, из пенья толпы ль, из рвущейся меди ли труб гвардейцев нерукотворный, сияньем пробивая пыль, образ возрос. Горит. Рдеется. Шире и шире крыл окружие. Хлеба нужней, [60] воды изжажданней, вот она: "Граждане, за ружья! К оружию, граждане!" На крыльях флагов стоглавой лавою из горла города ввысь взлетела. Штыков зубами вгрызлась в двуглавое орла императорского черное тело. Граждане! [70] Сегодня рушится тысячелетнее "Прежде", Сегодня пересматривается миров основа. Сегодня до последней пуговицы в одежде жизнь переделаем снова. Граждане! Это первый день рабочего потопа. Идем запутавшемуся миру на выручу! Пусть толпы в небо вбивают топот! [80] Пусть флоты ярость сиренами вырычут! Горе двуглавому! Пенится пенье. Пьянит толпу. Площади плещут. На крохотном форде мчим, обгоняя погони пуль. Взрывом гудков продираемся в городе. В тумане. [90] Улиц река дымит. Как в бурю дюжина груженых барж, над баррикадами плывет, громыхая, марсельский марш. Первого дня огневое ядро жужжа скатилось за купол Думы. Нового утра новую дрожь встречаем у новых сомнений в бреду мы. Что будет? Их ли из окон выломим, [100] или на нарах ждать, чтоб снова Россию могилами выгорбил монарх?! Душу глушу об выстрел резкий. Дальше, в шинели орыт. Рассыпав дома в пулеметном треске, [110] город грохочет. Город горит. Везде языки. Взовьются и лягут. Вновь взвиваются, искры рассея. Это улицы, взяв по красному флагу, призывом зарев зовут Россию. Еще! О, еще! [120] О, ярче учи, красноязыкий оратор! Зажми и солнца и лун лучи мстящими пальцами тысячерукого Марата! Смерть двуглавому! Каторгам в двери ломись, когтями ржавые выев. Пучками черных орлиных перьев подбитые падают городовые. [130] Сдается столицы горящий остов. По чердакам раскинули поиск. Минута близко. На Троицкий мост вступают толпы войск. Скрип содрогает устои и скрепы. Стиснулись. Бьемся. Секунда! — и в лак [140] заката с фортов Петропавловской крепости взвился огнем революции флаг. Смерть двуглавому! Шеищи глав рубите наотмашь! Чтоб больше не ожил. Вот он! Падает! В последнего из-за угла! — вцепился. [150] "Боже, четыре тысячи в лоно твое прими!" Довольно! Радость трубите всеми голосами! Нам до бога дело какое? Сами со святыми своих упокоим. Что ж не поете? [160] или души задушены Сибирей саваном? Мы победили! Слава нам! Сла-а-ав-в-ва нам! Пока на оружии рук не разжали, повелевается воля иная. Новые несем земле скрижали с нашего серого Синая. Нам, [170] Поселянам Земли, каждый Земли Поселянин родной. Все по станкам, по конторам, по шахтам братья. Мы все на земле солдаты одной, жизнь созидающей рати. [180] Пробеги планет, держав бытие подвластны нашим волям. Наша земля. Воздух — наш. Наши звезд алмазные копи. И мы никогда, никогда! никому, никому не позволим! [190] землю нашу ядрами рвать, воздух наш раздирать остриями отточенных копий. Чья злоба н_а_двое землю сломала? Кто вздыбил дымы над заревом боен? Или солнца одного на всех мало?! Или небо над нами мало голубое?! Последние пушки грохочут в кровавых спорах, последний штык заводы гранят. [200] Мы всех заставим рассыпать порох. Мы детям раздарим мячи гранат. Не трусость вопит под шинелью серою, не крики тех, кому есть нечего; это народа огромного громовое: — Верую величию сердца человечьего! — Это над взбитой битвами пылью, над всеми, кто грызся, в любви изверясь, днесь [210] небывалой сбывается былью социалистов великая ересь! 17 апреля 1917 года Петроград

Подписи к плакатам издательства "Парус"

Царствование Николая Последнего

"Радуйся, Саша! Теперь водка наша". "Как же, знаю, Коля, я: теперь монополия".

Забывчивый николай

"Уж сгною, скручу их уж я!" — думал царь, раздавши ружья. Да забыл он, между прочим, что солдат рожден рабочим. [1917]

Сказка о Красной Шапочке

Жил да был на свете кадет. В красную шапочку кадет был одет. Кроме этой шапочки, доставшейся кадету, ни черта в нем красного не было и нету. Услышит кадет — революция где-то, шапочка сейчас же на голове кадета. Жили припеваючи за кадетом кадет, и отец кадета и кадетов дед. Поднялся однажды пребольшущий ветер, [10] в клочья шапчонку изорвал на кадете. И остался он черный. А видевшие это волки революции сцапали кадета. Известно, какая у волков диета. Вместе с манжетами сожрали кадета. Когда будете делать политику, дети, не забудьте сказочку об этом кадете. [1917]

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Полное собрание сочинений в тринадцати томах. Том первый. Стихотворения (1912-1917)

Маяковский Владимир Владимирович

Шрифт: