В садах Элизия, у вод счастливой Леты,Где благоденствуют отжившие поэты,О Душенькин поэт, прими мои стихи!Никак в писатели попал я за грехиИ, надоев живым посланьями своими,Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими.Нет нужды до того! Хочу в досужный часС тобой поговорить про русский наш Парнас,С тобой, поэт живой, затейливый и нежный,Всегда пленительный, хоть несколько небрежный,Чертам заметнейшим лукавой остротыДающий милый вид сердечной простотыИ часто, наготу рисуя нам бесчинно,Почти бесстыдным быть умеющий невинно.Не хладной шалостью, но сердцем внушена,Весёлость ясная в стихах твоих видна;Мечты игривые тобою были петы.В печаль влюбились мы. Новейшие поэтыНе улыбаются в творениях своих,И на лице земли всё как-то не по них.Ну что ж? Поклон, да вон! Увы, не в этом дело:Ни жить им, ни писать ещё не надоело,И правду без затей сказать тебе пора:Пристала к музам их немецких муз хандра.Жуковский виноват: он первый между намиВошёл в содружество с германскими певцамиИ стал передавать, забывши божий страх,Жизнехуленья их в пленительных стихах.Прости ему господь! Но что же! все маракиУдарились потом в задумчивые враки,У всех унынием оделося чело,Душа увянула и сердце отцвело.«Как терпит публика безумие такое?» — Ты спросишь? Публике наскучило простое,Мудреное теперь любезно для неё:У века дряхлого испортилось чутьё.Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещённый,Являл он бодрый ум и вкус неразвращённый,Венцы свои дарил, без вычур толковит,Он только истинным любимцам Аонид.Но нет явления без творческой причины:Сей благодатный век был век Екатерины!Она любила муз, и ты ли позабыл,Кто «Душеньку» твою всех прежде оценил?Я думаю, в садах, где свет бессмертья блещет,Поныне тень твоя от радости трепещет,Воспоминая день, сей день, когда певца,Ещё за милый труд не ждавшего венца,Она, друзья её достойно наградилиИ, скромного, его так лестно изумили,Страницы «Душеньки» читая наизусть.Сердца завистников стеснила злая грусть,И на другой же день расспросы о поэтеИ похвалы ему жужжали в модном свете.Кто вкуса божеством служил теперь бы нам?Кто в наши времена, и прозе и стихамПровозглашая суд разборчивый и правый,Заведовать бы мог парнасскою управой?О, добрый наш народ имеет для тогоОсобенных судей, которые егоВ листах условленных и в цену приведенныхСнабжают мнением о книгах современных!Дарует между нас и славу и позорТорговой логики смышлёный приговор.О наших судиях не смею молвить слова,Но слушай, как честят они один другого:Товарищ каждого — глупец, невежда, враль;Поверить надо им, хотя поверить жаль.Как быть писателю? В пустыне благодатной,Забывши модный свет, забывши свет печатный,Как ты, философ мой, таиться без греха,Избрать в советники кота и петухаИ, в тишине трудясь для собственного чувства,В искусстве находить возмездие искусства!Так, веку вопреки, в сей самый век у насСладко поющих лир порою слышен глас,Благоуханный дым от жертвы бескорыстной!Так нежный Батюшков, Жуковский живописный,Неподражаемый, и целую ордуЗлых подражателей родивший на беду,Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий,Всё под пером своим шутя животворящий(Тебе, я думаю, знаком довольно он:Недавно от него товарищ твой НазонПосланье получил), любимцы вдохновенья,Не могут поделить сердечного влеченьяИ между нас поют, как некогда ОрфейМежду мохнатых пел, по вере старых дней.Бессмертие в веках им будет воздаяньем!А я, владеющий убогим дарованьем,Но рвением горя полезным быть и им.Я правды красоту даю стихам моим,Желаю доказать людских сует ничтожностьИ хладной мудрости высокую возможность.Что мыслю, то пишу. Когда-то веселейЯ славил на заре своих цветущих днейЗаконы сладкие любви и наслажденья.Другие времена, другие вдохновенья;Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя.Опять, когда умру, повеселею я;Тогда беспечных муз беспечного питомцаПрими, философ мой, как старого знакомца.
Между январем и июнем 1824
76
Мне с упоением заметнымГлаза поднять на вас беда:Вы их встречаете всегдаС лицом сердитым, неприветным.Я полон страстною тоской,Но нет! рассудка не забудуИ на нескромный пламень мойОтвета требовать не буду.Не терпит бог младых проказЛанит увядших, впалых глаз.Надежды были бы напрасны,И к вам не ими я влеком.Любуюсь вами, как цветком,И счастлив тем, что вы прекрасны.Когда я в очи вам гляжу,Предавшись нежному томленью,Слегка о прошлом я тужу,Но рад, что сердце нахожуЕщё способным к упоенью.Меж мудрецами был чудак:«Я мыслю, — пишет он, — итак,Я, несомненно, существую».Нет! любишь ты, и потомуТы существуешь, — я поймуСкорее истину такую.Огнём, похищенным с небес,Япетов сын (гласит преданье)Одушевил своё созданье,И наказал его ЗевесНеумолимый, ПрометеяК скалам Кавказа приковал,И сердце вран ему клевал;Но, дерзость жертвы разумея,Кто приговор не осуждал?В огне волшебных ваших взоровЯ занял сердца бытие:Ваш гнев достойнее укоров,Чем преступление мое,Но не сержусь я, шутка водитМоим догадливым пером.Я захожу в ваш милый дом,Как вольнодумец в храм заходит.Душою праздный с давних пор,Ещё твержу любовный вздор,Ещё беру прельщенья меры,Как по привычке прежних днейОн ароматы жжёт без верыБогам, чужим душе своей.
Между январем и июнем 1824
77
Взгляни на звезды: много звездВ безмолвии ночномГорит, блестит кругом луныНа небе голубом.Взгляни на звезды: между нихМилее всех одна!За что же? Ранее встает,Ярчей горит она?Нет! утешает свет еёРасставшихся друзей:Их взоры, в синей вышине,Встречаются на ней.Она на небе чуть видна,Но с думою глядит,Но взору шлёт ответный взорИ нежностью горит.С неё в лазоревую ночьНе сводим мы очес,И провожаем мы еёНа небо и с небес.Себе звезду избрал ли ты?В безмолвии ночномИх много блещет и горитНа небе голубом.Не первой вставшей сердце вверьИ, суетный в любви,Не лучезарнейшую всехСвоею назови.Ту назови своей звездой,Что с думою глядит,И взору шлёт ответный взор,И нежностью горит.
Июль — начало августа 1824
78. НЕВЕСТЕ
А. Я. Васильевой
Не раз Гимена клеветали:Его бездушным торговцем,Брюзгой, ленивцем и глупцомПопеременно называли.Как свет его ни назови,У вас он будет, без сомненья,Достойным сыном уваженьяИ братом пламенной любви!
1824 Роченсальм
79
Завыла буря; хлябь морскаяКлокочет и ревёт, и чёрные валыИдут, до неба восставая,Бьют, гневно пеняся, в прибрежные скалы.Чья неприязненная сила,Чья своевольная рукаСгустила в тучи облакаИ на краю небес ненастье зародила?Кто, возмутив природы чин,Горами влажными на землю гонит море?Не тот ли злобный дух, геенны властелин,Что по вселенной розлил горе,Что человека подчинилЖеланьям, немощи, страстям и разрушеньюИ на творенье ополчилВсе силы, данные творенью?Земля трепещет перед ним:Он небо заслонил огромными крыламиИ двигает ревущими водами,Бунтующим могуществом своим.Когда придёт желанное мгновенье?Когда волнам твоим я вверюсь, океан?Но знай: красой далеких странНе очаровано моё воображенье.Под небом лучшим обрестиЯ лучшей доли не сумею;Вновь не смогу душой моеюВ краю цветущем расцвести.Меж тем от прихоти судьбины,Меж тем от медленной отравы бытия,В покое раболепном яЖдать не хочу своей кончины;На яростных волнах, в борьбе со гневом ихОна отраднее гордыне человека!Как жаждал радостей младыхЯ на заре младого века,Так ныне, океан, я жажду бурь твоих!Волнуйся, восставай на каменные грани;Он веселит меня, твой грозный, дикий рев,Как зов к давно желанной брани,Как мощного врага мне чем-то лестный гнев.
1824
80. ЛЕДА
В стране роскошной, благодатной,Где Евротейский древний токСреди долины ароматнойКатится светел и широк,Вдоль брега Леда молодая,Ещё не мысля, но мечтая,Стопами тихими брела.Уж близок полдень; небо знойно;Кругом всё пусто, всё спокойно;Река прохладна и светла;Брега стрегут кусты густые…Покровы пали на цветы,И Леды прелести нагиеПрозрачной влагой приняты.Легко возлегшая на волны,Легко скользит по ним она;Роскошно пенясь, перси полныЛобзает жадная волна.Но зашумел тростник прибрежный,И лебедь стройный, белоснежныйИз-за него явился ей.Сначала он, чуть зримый оком,Блуждает в оплыве широкомКругом возлюбленной своей,В пучине часто исчезает,Но, сокрываяся от глаз,Из вод глубоких выплываетВсё ближе к милой каждый раз.И вот плывёт он рядом с нею.Ей смелость лебедя мила,Рукою нежною своеюЕго осанистую шеюМладая дева обняла;Он жмется к деве, он украдкойЕй перси нежные клюёт;Он в песне радостной и сладкойКак бы красы её поёт,Как бы поёт живую негу!Меж тем влечёт её ко брегу.Выходит на берег она;Устав, в тени густого древаНа мураву ложится дева,На длань главою склонена.Меж тем не дремлет лебедь страстный;Он на коленях у прекраснойНашёл убежище своё;Он сладкозвучно воздыхает,Он важным клёвом вопрошаетУста невинные её…В изнемогающую девуОгонь желания проник:Уста раскрылись; томно клевуУже ответствует язык;Уж на глаза с живым томленьемНабросив пышные власы,Она нечаянным движеньемРаскрыла все свои красы…Приют свой прежний покидаетТогда нескромный лебедь мой;Он томно шею обвиваетВкруг шеи девы молодой:Его напрасно отклоняетОна дрожащею рукой:Он завладел — Затрепетал крылами он, —И вырывается у ЛедыИ детства крик, и неги стон.
1824
81
Мила, как грация, скромна,Как Сандрильона;Подобно ей, красой онаДостойна трона.Приятна лира ей моя;Но что мне в этом?Быть королём желал бы я,А не поэтом.
1824
82. ЭПИГРАММА
Свои стишки Тощёв-пиитПокроем Пушкина кроит,Но славы громкой не получит,И я котёнка вижу в нём,Который, право, не путёмНа голос лебедя мяучит.
1824?
83
Как много ты в немного днейПрожить, прочувствовать успела!В мятежном пламени страстейКак страшно ты перегорела!Раба томительной мечты!В тоске душевной пустоты,Чего ещё душою хочешь?Как Магдалина, плачешь ты,И, как русалка, ты хохочешь!
Конец 1824 — начало 1825
84
Очарованье красотыВ тебе не страшно нам:Не будишь нас, как солнце, тыК мятежным суетам;От дольней жизни, как луна,Манишь за край земной,И при тебе душа полнаСвященной тишиной.
1824 или 1825
85
Когда взойдёт денница золотая,Горит эфир,И ото сна встает, благоухая,Цветущий мир,И славит всё существованья сладость, —С душой твоейЧто в пору ту, скажи: живая радость,Тоска ли в ней?Когда на дев цветущих и приветных,Перед тобойМелькающих в одеждах разноцветных,Глядишь порой,Глядишь и пьёшь их томных взоров сладость, —С душой твоейЧто в пору ту, скажи: живая радость,Тоска ли в ней?Страдаю я! Из-за дубравы дальнейВзойдёт заря,Мир озарит, души моей печальнойНе озаря.Будь новый день любимцу счастья в сладость!Душе моейПротивен он! Что прежде было в радость,То в муку ей.Что красоты, почти всегда лукавой,Мне долгий взор?Обманчив он! Знаком с его отравойЯ с давних пор.Обманчив он! Его живая сладостьДуше моейСтрашна теперь! Что прежде было в радость,То в муку ей.
1824 или 1825
86
Идиллик новый на искусПредставлен был пред Аполлона,«Как пишет он? — спросил у музБог беспристрастный Геликона. —Никак, негодный он поэт?»— «Нельзя сказать». — «С талантом?» — «Нет:Ошибок важных, правда, мало,Да пишет он довольно вяло».— «Я понял вас — в суде моёмНе озабочусь я нисколько;Вперед ни слова мне о нём.Из списков выключить — и только».
1824 или 1825
87
Рука с рукой Веселье, ГореПошли дорогой бытия;Но что? Поссорилися вскореВо всём несходные друзья!Лишь перекрёсток улучили,Друг другу молвили: «Прости!»,Недолго розно побродили,Чрез день сошлись — в конце пути!
{1825}
88. ЗАПРОС М<УХАНО>ВУ
Что скажет другу своемуЛюбовник пламенный Авроры?Сияли ль счастием емуЕё застенчивые взоры?Любви заботою полна,Огнём очей, ланит пыланьемИ персей томных волнованьемБыла ль прямой зарёй онаИль только северным сияньем?