Чтение онлайн

И с этими словами м-сье де Кок низко поклонился, весьма церемонно поцеловал кончики своих пальцев и чокнулся с мадемуазель Лаплас.

– Разрешите мне, mon ami, – сказал м-сье Майяр, обращаясь ко мне, – разрешите предложить вам кусочек этой телятины а-ля святой Мену – она бесподобна, вот увидите!

В это мгновение трое дюжих лакеев после долгих усилий благополучно водрузили наконец на стол огромное блюдо, или, вернее, целую платформу, на которой, как я сначала решил, покоилось monstrum, horrendum, informe, ingens, cui lumen ademptum [980] . При ближайшем рассмотрении оказалось, впрочем, что это всего-навсего маленький теленок: он был зажарен целиком и стоял на коленях, а во рту у него было яблоко, – так обычно жарят в Англии зайцев.

– Благодарю вас, не беспокойтесь, – ответил я. – Сказать по правде, я не такой уж поклонник телятины а-ля святой… как бишь вы ее назвали? Мне кажется, что желудок мой с ней не справится. Попробую-ка я, с вашего разрешения, кролика, – вот только тарелку переменю.

На столе было еще несколько блюд поменьше, с обыкновенной, как мне показалось, крольчатиной по-французски, – лакомейший morceau [981] , смею вас заверить.

– Пьер, – крикнул хозяин, – перемените господину тарелку и положите ему ножку этого кролика au chat [982] .

– Этого… как?

– Этого кролика au chat.

– Гм, благодарю вас, не стоит, пожалуй. Лучше я возьму себе ветчины. «Никогда не знаешь толком, чем тебя кормят за столом у этих провинциалов, – подумал я про себя. – Благодарю покорно, не нужно мне ни их кроликов под кошку, ни в равной мере кошек под кролика».

– А еще, – подхватил оборвавшуюся было нить разговора какой-то гость с бледным, как у мертвеца, лицом, сидевший на конце стола, – а еще, припоминаю, был у нас однажды среди прочих забавных чудаков пациент, который упорно утверждал, будто он кордовский сыр, и ходил повсюду с ножом в руке, приставая к приятелям и умоляя их отрезать у него ломтик от ноги.

– Да, несомненно он был полный идиот, – вмешался тут еще кто-то, – но все же его и сравнивать нельзя с тем экземпляром, который каждому из нас известен, за исключением лишь вот этого приезжего господина. Я говорю о человеке, который принимал себя за бутылку шампанского и то и дело откупоривался, стреляя пробкой и шипя, – вот таким манером…

Тут говоривший (на мой взгляд, это было верхом невоспитанности) засунул большой палец правой руки за левую щеку и выдернул его со звуком, напоминавшим хлопанье пробки, а затем, подражая пенящемуся шампанскому и ловко прижимая язык к зубам, издал резкий свист и шипение, не прекращавшиеся в течение нескольких минут. Я отчетливо увидел, что такое поведение пришлось не совсем по вкусу м-сье Майяру, но он не промолвил ни слова, и в разговор вступил очень тощий и очень маленький человечек в большом парике.

– А еще был здесь один простофиля, – сказал он, – которому казалось, что он лягушка. К слову сказать, он ни капельки не походил на лягушку. Жаль, что вам не довелось встретиться с ним, сэр, – продолжал тощий господин, обращаясь ко мне, – вы получили бы истинное наслаждение, видя, какой естественности ему удалось достигнуть. Если, сэр, этот человек не был лягушкой, то я могу только выразить сожаление по этому поводу. Ах, уж это его кваканье – вот так: о-о-гх! о-о-о-гх! Прекраснейший звук в мире! Си-бемоль, да и только! А когда, он, бывало, выпьет стаканчик-другой вина да положит локти на стол – вот так! – да растянет рот до ушей – вот так! – да как заворочает глазами – вот так! – да как заморгает с быстротою, уму непостижимой, – ну, сэр, тут уж – беру на себя смелость прямо заявить вам об этом, – тут уж вы решительно остолбенели бы, восхищаясь талантами этого человека!

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – отозвался я.

– А еще, – сказал кто-то из сидевших за столом, – был здесь премилый проказник, который принимал себя за понюшку табака и все страдал, что никак не может зажать самого себя между указательным и большим пальцами.

– А еще был здесь некто Жюль Дезульер. Вот уж у него действительно были какие-то странные фантазии: он помешался на том, будто он тыква, и без конца надоедал кухарке, умоляя запечь его в пирог, но кухарка с негодованием отказывалась. Что до меня, то я далеко не уверен, что этот пирог с тыквой а-ля Дезульер был бы таким уж невкусным блюдом!

– Удивительно! – воскликнул я и вопрошающе взглянул на м-сье Майяра.

– Ха-ха-ха! – заливался смехом этот джентльмен. – Хе-хехе! Хи-хи-хи! Хо-хо-хо! Ху-ху-ху! Право же, великолепно! Не удивляйтесь, mon ami, наш друг – остряк, этакий, знаете ли, drole [983] , не принимайте его всерьез!

– А еще, – раздался голос с другого конца стола, – еще был здесь один шут гороховый – тоже выдающаяся личность в своем роде. Он свихнулся от любви и вообразил, будто у него две головы: одна – Цицерона, а другая – составная: от макушки до рта – Демосфенова, а ниже, до подбородка, – лорда Брума [984] . Может быть, он и ошибался, но он любого сумел бы убедить в своей правоте – уж очень был красноречив! У него была настоящая страсть к публичным выступлениям, страсть непреодолимая и необузданная. Бывало, как вскочит на обеденный стол – вот так!.. – и как…

Тут сосед и, по-видимому, один из приятелей говорившего, положил ему руку на плечо и прошептал на ухо несколько слов; тот немедленно оборвал свою речь и опустился на стул.

– А еще, – заявил во всеуслышание, перестав шептать, приятель предыдущего оратора, – был здесь Буллар-волчок. Я называю его волчком потому, что им овладела забавная, но вовсе не столь уж нелепая фантазия – будто он стал волчком. Вы бы от смеха померли, если б на него поглядели. Он мог вертеться на одном каблуке целый час без передышки – вот так…

Тут приятель, которого он сам только что угомонил, оказал ему в точности такую же услугу.

– А все-таки, – крикнула во всю мочь старая леди, – ваш м-сье Буллар в лучшем случае – сумасшедший, и к тому же крайне глупый сумасшедший. Человек-юла! Слыханное ли это дело, позвольте спросить? Чепуха! Вот мадам Жуаез – та была гораздо благоразумнее, как вам известно. У нее тоже была своя фантазия, но фантазия, исполненная здравого смысла и доставлявшая удовольствие всякому, кто имел честь быть знакомым с этой особой. После долгих размышлений она обнаружила, что по какой-то случайности обратилась в молодого петушка и стала держать себя соответствующим образом. Она хлопала крыльями поразительно удачно – вот так! вот так! А ее пение – ах, оно было просто восхитительно! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-реку-у-у-у-у!

– Мадам Жуаез, прошу вас вести себя прилично! – вмешался тут наш хозяин, весьма рассерженный. – Либо держите себя так, как подобает даме, либо сейчас же уйдите вон из-за стола! Выбирайте!

Мадам Жуаез (я был немало удивлен, услышав, как после описания мадам Жуаез, только что сделанного пожилой дамой, ее называют этим же именем) вспыхнула до корней волос и была, казалось, до крайности сконфужена выговором. Она опустила голову и не произнесла в ответ ни звука. Но другая, на сей раз более молодая леди, поддержала разговор. Это была моя старая знакомая – красивая девушка из маленькой гостиной.

– О, мадам Жуаез и в самом деле была дура! – воскликнула она. – Зато во взглядах Эжени Сальсафетт действительно чувствовался трезвый ум. Это была очень красивая и до болезненности скромная молодая дама, которая считала обычный способ одеваться непристойным и хотела изменить его так, чтобы быть вне, а не внутри своего платья. В конце концов это не так уж сложно. Вы должны только сделать так… а потом так… так-так… и так…

– Мол Dieu! Мадемуазель Сальсафетт, – раздался одновременно десяток голосов. – Что вы задумали? Довольно! Достаточно нам уже вполне ясно, как это делается! Хватит! Хватит! – И несколько человек вскочило со своих мест, чтобы помешать мадемуазель Сальсафетт предстать перед нами в костюме Венеры Медицейской, но вдруг, как бы завершая эту эффектную сцену, раздались громкие, пронзительные крики и вопли, доносившиеся откуда-то из центральной части chateau.