Чтение онлайн

На мои нервы эти вопли произвели очень тяжелое впечатление, но все же я не мог не почувствовать искреннего сострадания ко всей остальной компании: за всю мою жизнь не видел я у нормальных людей такого смертельного испуга. Все они побелели, как стена, и, съежившись на своих стульях, дрожали и лязгали зубами от страха, прислушиваясь, не повторятся ли звуки снова. И они повторились – громче и, как мне показалось, ближе, а потом в третий раз – очень громко, а потом в четвертый, – но сила их явно пошла на убыль. Когда не осталось больше сомнений, что шум затихает, настроение собравшихся мгновенно улучшилось, все опять оживились, опять посыпались забавные истории. Тут я рискнул осведомиться о причине недавнего смятения.

– Сущая bagatelle [985] , – заявил м-сье Майяр. – Мы уже привыкли к подобным происшествиям и не обращаем на них внимания. Время от времени сумасшедшие поднимают вой: один начинает, другой подхватывает, как бывает иной раз по ночам в собачьих сворах. Иногда, правда, такой concerto [986] воплей сопровождается попыткой вырваться на свободу; в этих случаях некоторая опасность, конечно, существует.

– А сколько больных у вас на попечении?

– В настоящее время не более десяти.

– В основном женщины, я полагаю?

– О нет, одни мужчины, и к тому же здоровенные, скажу я вам.

– Вот как? А я всегда был уверен, что большинство сумасшедших – особы женского пола.

– Обычно это так, но не всегда. Еще недавно здесь было что-то около двадцати семи пациентов; не менее восемнадцати из этого числа были женщины. Но затем положение резко изменилось, как видите.

– Да, резко изменилось, как видите, – вмешался господин, который, брыкаясь, едва не переломал ноги мадемуазель Лаплас

– Да, резко изменилось, как видите, – подхватили хором все собравшиеся.

– Эй, вы, попридержите языки! – закричал в сильном гневе хозяин. Немедленно воцарилась мертвая тишина, продолжавшаяся около минуты. А одна леди поняла требование м-сье Майяра буквально и, высунув язык, оказавшийся необыкновенно длинным, покорно схватила его обеими руками да так и держала до конца обеда.

– А эта дама, – сказал, я, наклонившись к м-сье Майяру и обращаясь к нему шепотом, – эта милая леди, которая недавно говорила и кукарекала… она… я полагаю, безобидна, вполне безобидна… а?

– Безобидна?! – воскликнул он в неподдельном изумлении. – То есть как это? Что вы имеете в виду?

– Чуть-чуть не в себе, – сказал я, притрагиваясь к своей голове. – По-моему, она не особенно… не опасно больна, а?

– Mon Dieu! Что это вы придумали?! Эта леди – мадам Жуаез, мой близкий, старый друг; она так же абсолютно здорова, как я сам. У нее есть свои маленькие странности, это верно, но вы ведь сами знаете… старые женщины… все очень старые женщины страдают этим в той или иной мере.

– Разумеется, – сказал я, – разумеется… А остальные леди и джентльмены…

– Мои друзья и помощники, – закончил м-сье Майяр, выпрямляясь с высокомерным видом, – мои очень близкие друзья и сослуживцы.

– Как? Все до одного? – спросил я. – И женщины тоже?

– Ну конечно! Нам бы без них не управиться. Никто в мире не ухаживает за сумасшедшими лучше, чем они. У них, знаете ли, свои приемы: эти блестящие глаза оказывают изумительное действие – что-то вроде зачаровывающего змеиного взгляда, знаете ли.

– Да, разумеется, – подтвердил я, – разумеется! Но в них есть что-то чудно е, они немного не того, а? Вам не кажется?

– ЧуднОе? Немного не того! Вам в самом деле так кажется? Бесспорно, мы не слишком-то любим стеснять себя здесь, на Юге… делаем, что хотим, наслаждаемся жизнью… и всякое такое, знаете ли…

– Да, разумеется, – подтвердил я, – разумеется.

– А потом, может быть, это кло-де-вужо слишком крепкое, знаете ли, слишком забористое… вы меня поняли, не так ли?

– Да, разумеется, – подтвердил я, – разумеется. Кстати, м-сье, вы, кажется, говорили, что новая система, которую вы ввели взамен прославленной «системы поблажек», отличается крайней строгостью и суровостью. Верно ли я вас понял?

– Отнюдь нет. Правда, режим у нас крутой, но это неизбежно. Зато такого ухода, как у нас, – я имею в виду медицинский уход – никакая другая система больному не даст.

– А эта новая система создана вами?

– Не вполне. В известной мере ее автором может считаться профессор Смоль, о котором вы, несомненно, слышали; а с другой стороны, я счастлив заявить, что отдельными деталями своего метода я обязан знаменитому Перро, с которым вы, если не ошибаюсь, имеете честь быть близко знакомым.

– Мне очень стыдно, но я должен сознаться, что никогда до сих пор не слыхал даже имен этих господ.

– Боже правый! – воскликнул мой хозяин, резко отодвинув свой стул назад и воздев руки к небу. – Нет, я несомненно ослышался! Ведь не хотите же вы сказать, что никогда не слыхали ни об ученейшем докторе Смоле, ни о знаменитом профессоре Перро?!

– Вынужден признаться в моем невежестве, – ответил я, – но истина превыше всего. Однако при этом я чувствую себя просто поверженным в прах – какой позор: ничего не знать о работах этих без сомнения выдающихся людей! Я обязательно разыщу их сочинения и буду изучать их с особым вниманием. М-сье Майяр, после ваших слов мне действительно – поверьте! – действительно стыдно за себя! Так оно и было.

– Оставим это, мой милый юный друг, – произнес ласково м-сье Майяр, пожимая мне руку. – Выпейте-ка со мной стаканчик сотерна.

Мы выпили. Собравшиеся последовали нашему примеру, потом еще раз, еще раз, и так без конца. Они болтали, шутили, смеялись, делали глупость за глупостью; визжали скрипки, грохотал барабан, как медные быки Фаларида ревели тромбоны, и сцена, становясь, по мере того как винные пары затуманивали головы, все более ужасной, наконец превратилась в какой-то шабаш in petto [987] . Тем временем мы – м-сье Майяр и я, – склонившись над стаканами сотерна и вужо, стоявшими перед нами, продолжали наш разговор, повысив голос до крика: слово, произнесенное обычным тоном, имело не больше шансов дойти до слуха собеседника, чем голос рыбы со дна Ниагарского водопада.

– Сэр, – прокричал я в ухо м-сье Майяру, – сэр, перед обедом вы упомянули об опасности, связанной со старой «системой поблажек». Что вы имели в виду?

– Да, – отвечал он, – время от времени у нас действительно складывалось очень опасное положение. Всех причуд умалишенных не предугадаешь, и, по моему мнению, равно как и по мнению доктора Смоля и профессора Перро, никогда нельзя оставлять их без всякого присмотра. Вы можете в течение того или иного времени делать так называемые «поблажки» умалишенному, но в конце концов он все же весьма склонен к буйству. С другой стороны, его хитрость настолько велика, что вошла в пословицу. Если он что-нибудь задумал, то скрывает свой план с изобретательностью, поистине уму непостижимой. А ловкость, с которой он симулирует здоровье, ставит перед философами, изучающими человеческий разум, одну из наиболее загадочных проблем. Когда сумасшедший кажется совершенно здоровым – самое время надевать на него смирительную рубашку.