Чтение онлайн

— Расстанемся. И навсегда! — сказал Саша твердо. Казалось, ничто не могло поколебать парня.

Варвара сразу сникла:

— Не жалко бросать такую?

— Какую?

— В положении.

— В каком еще положении?

— А вот в таком: скоро принесу тебе в дом ляльку, рыжую и голубоглазую, как ты. Нянчи!

Саша хотел улыбнуться, и не мог.

— Любишь кататься, люби и саночки возить.

Сашу качнуло, нижняя губа нервно задергалась.

Того и гляди хватит удар.

— Испугался? А побледнел как! Да я пошутила. И без тебя обошлась бы, сама воспитала ребенка. Не бойся!

Варвара вздохнула, по-матерински погладила мягкую руку парня, перебрала тонкие пальцы с длинным ногтем-лопаткой на мизинце:

— Сашок, давай начнем жизнь по-новому, а?

Саша резко отнял руку, к лицу его вернулась кровь.

— Нечего дурака из меня делать! Сколько уже раз ты начинала новую жизнь? Она у тебя на два дня! С Сайкиным и начинай. Разбивать вашего счастья не хочу!

— Порвала с ним окончательно. На порог не пускаю.

— То-то вчера сидели в обнимку на садовой скамейке.

— Я его так турнула с этой скамейки.

— Вот и нет.

— Побожиться тебе?

Саша только махнул рукой и зашагал по тропинке в гору, к хутору.

— Куда же ты? К длинноногой? — крикнула вслед Варвара.

Саша не ответил, не оглянулся. Набежавший холодный ветер из степи задрал полы его пиджака с боковыми разрезами, как хвост петуха.

— Постой, что я тебе скажу! — Варвара кинулась вдогонку по тропинке. Саша ускорил шаг.

— Постой же!

Саша пустился бегом.

— Каплун стриженый! — крикнула в бессильной злобе Варвара, отставая. Длинная Сашина фигура уже пропала в хуторских садах.

— Каплун! Ублюдок сопливый! Я твоей Ленке волосы выдеру и лицо расцарапаю, родная мать не узнает. Ишь как латата! Подожди же!

Вихрь штопором понес в вышину пыль и сухие листья, перегородил Варваре дорогу. Она прихлопнула вздувшуюся юбку и в последний раз крикнула, вкладывая в слова всю обиду и душевную горечь:

— В райком комсомола пропишу!

Весь день Саша терзался. Чего только не лезло в голову: то казалось, вот-вот вызовут в райком для беседы и дурная слава о нем разнесется по всему району, то нагрянет обозленная Варвара, учинит скандал, побьет мебель, порвет плакаты (стыда не оберешься!), и Саша поминутно отрывался от бумаг и поглядывал с тревогой в окно. А то представлялась Варвара с распущенными космами, мечется по комнате, рвет на себе волосы, хватается за сердце и зовет, зовет своего строптивого дружка. Чудилось и более страшное: Варвара не вынесла разрыва, утопилась и в оставленной записке во всем обвинила Сашу Цымбала.

От такого смятения в голове не сиделось в кабинете, и Саша смахнул бумаги в ящик, пошел по хутору искать Варвару. Как же он был поражен, увидев свинарку с бабами возле магазина, над чем-то весело хохочущую.

Глубокой ночью разразилась буря, ветки яблонь стучали в окна, комната озарялась голубым трепетным светом. Сайкин ворочался, скрипел кроватью — не мог уснуть. То ли буря, то ли ссора с Варварой совсем отняли сон. А тут еще увезенный неизвестно куда мед. Все в нем взыграло. Тогда же он кинулся в правление и на крыльце лицом к лицу столкнулся с Сашей Цымбалом и Захаром Наливайкой.

— Что же это делается, дружинник?

— Что такое?

— Устроили какие-то комсомольские посты, проходу не дают. Захар Наливайка ревизовал у меня пять бидонов меду. Да я до области дойду, нет такого права!

— Подожди, Филипп Артемович. Какие комсомольские посты? Был о них разговор на собрании, но пока этот вопрос не решен.

— Выходит, Наливайка самозванец?

— Выходит, самозванец.

— А красную повязку для чего носит?

— Какую повязку? Что за мед он ревизовал? Первый раз слышу… Захар! — Саша обернулся, но Наливайки и след простыл.

Филипп Артемович мельком заметил, как он юркнул за угол дома, поглубже засовывая в карман выглядывавшую наружу красную повязку.

«Надул, стервец! Как надул!» — Зеленея от злости, Сайкин толкнул дверь в кабинет председателя колхоза.

— За… запрета на… на пчел будто нет. Го… государство поощряет… это… это дело, — сказал он, перемежая свою речь частыми глотками воды, которую поспешно подала ему Елена, испугавшись бледного лица и дрожи в руках.

— Зачем вам нужно было прятать мед в колхозную кладовую?

— Я… я… я… — икота прямо-таки одолела Сайкина.

— Можете забрать бидоны. Они у Чопа в кладовой.

Теперь было стыдно вспомнить об этом разговоре. Сайкин несколько раз поднимался и на цыпочках, боясь разбудить Елену в соседней комнате, шел на кухню, в темноте опрокидывал в рот чайную ложку противно-горьковатой соды, которой проглотил за долгую жизнь не один пуд, садился у стола, глядя, как по стеклам, пузырясь, бежали дождевые ручьи. На дворе трещало, выло, грохотало, тарабанило по железной крыше дома, и Сайкину казалось, что время остановилось, бытие ушло в вечность, лишь взбудораженная природа властвовала в мире. И вся его жизнь, от сознательного начала до сегодняшнего дня, бурная и непонятная, проносилась перед глазами.

…Посреди деревенской площади застрял в грязи броневик — угловатый и холодный. Третий день сидят в нем, как смертники в тюремной камере, Филипп-пулеметчик и шофер. Месяц назад только что организованный партизанский отряд отбил этот броневик у карателей. Шину переднего колеса, подорванную гранатой, пришлось выбросить. Партизанский кузнец заменил трофейной, да так удачно, что ее не брали никакие дороги. Вот только по пути с разведки колесо подвело, забуксовало в болотце, броневик накренился набок. Филипп голоден, во рту — ни росинки. Каратели ходили в атаку, тайком крались в предрассветных сумерках, а сейчас засели по домам, изредка постреливают.

Видно, ждут пушку. Филипп чувствует — скоро конец. Он считался лучшим пулеметчиком в отряде, глаз был зоркий, рука твердая, поэтому и посылали в разведку на броневике.

— Что будем делать, товарищ шофер? — спрашивает Филипп, с тревогой всматриваясь в дорогу, на которой вот-вот заклубится пыль.

Шофер уже в возрасте, родом откуда-то из-под Москвы. Он в стеганом ватном костюме и коротких немецких сапогах. Филипп считал шофера «важной птицей», на равных с командиром отряда, и побаивался. Шофер тянул слова, «акал», что смешило Филиппа, но и вызывало уважение к москвичу. А шофер почему-то недружелюбно, подозрительно относился к пулеметчику. Вот и сейчас он косо взглянул снизу вверх из-под козырька фуражки: глаза чужие, непонятно, что в них, тонкие губы сжаты, нос заострен, и все лицо темное, кости да жилы. И Филипп не лучше выглядел: живот подвело, голова кружится от голода. Шофер на вопрос Филиппа ничего не сказал, только положил на колени трофейный браунинг: то ли от карателей собирался отстреливаться, то ли держал на взводе от недоверия к пулеметчику. Филипп нервно заерзал на сиденье. Выйти из броневика, сдаться? Шофер пустит пулю в спину, в этом не было сомнения. Да и каратели не помилуют, спросят за тех, которых Филипп уложил из пулемета — не меньше десятка. Один валялся рядом с броневиком, головой ткнулся в грязь, в руке зажата граната, по всему видно, офицер. За офицера повесят…