Чтение онлайн

А умирать не хотелось. День стоял ясный, теплый, дорога уже подсохла, все деревья оделись зеленью, и в садах цвели яблони.

— Помрем, а не сдадимся, — вдруг сказал шофер. «Тебе что! Пожил свое, — подумал Филипп. — А я девки по-настоящему не целовал…»

— Фрицы все равно не помилуют, — продолжал шофер, точно читая мысли Филиппа. — Так умрем с честью за правое дело!

«А этот, что на дороге с гранатой, за правду или кривду пошел на пулемет?» — хотелось спросить Филиппу, но не успел: за околицей, на бугре, заклубилась пыль.

— Пушку везут! Что будем делать? — крикнул он в отчаянье. — Заводи мотор, товарищ шофер. Смотри, выберемся, дорога подсохла!

— Бесполезно.

— Как бесполезно?

— Бак прострелен, бензин вытек. Живо за пулемет!

— Что пулемет против пушки? Разнесут в прах! Ты свое пожил, товарищ шофер, а я чего видел? Нету моего терпения тут сидеть!

Шофер сжал в руке браунинг, и Филипп увидел, как побелели пальцы.

— Живо бери пулемет!

Филипп смотрел на браунинг, и по тому, как тонкие, костлявые пальцы, казалось, вдавливались в железо, понял, что шофер ни перед чем не остановится. И такая ненависть обуяла Филиппа против этого человека, что он изловчился и ударил ногой по руке с браунингом. Браунинг брякнул о железо. Филипп навалился на шофера, подмял под себя щуплое тело.

— Ты чего? — шофер мутными глазами смотрел на пулеметчика. — Чего задумал? Фрицам сдаться?

Зашевелились они, повеселели, приободрились каратели, градом застучали по броне пули.

Филипп отпустил шофера, сел рядом, обхватил голову руками, горько зарыдал. Ближе, ближе серое облако, уже несется по деревне, уже над ближними крышами курится пыль. Еще минута, еще секунда, и на площадь, гикая, высыпала… партизанская конница.

Шофер оттолкнул Филиппа, вышел из броневика, пошатываясь, даже браунинг забыл. «Выдаст», — подумал Филипп, холодея, и смотрел то на браунинг, то на спину шофера, который от слабости не мог идти и сел на крыло.

— Выходи! — повернулся он к мешкавшему Филиппу. — Ну?

Броневик окружили партизаны, подхватили под руки шофера, помогли вылезти Филиппу и повели в хату, а ему казалось — на расстрел. Двумя воловьими упряжками броневик вытащили из болотца. Приехали в отряд. Филипп ждал допроса, суда. Ночь прошла без сна. «Рассказал или умолчал?» — думал Филипп и курил сигарету за сигаретой из тех, что партизаны отобрали у пленных. Наступило утро, о Филиппе не вспоминали, он уже успокоился, и тут прибежал вестовой: Филиппа вызывал командир отряда.

По дороге он косился по сторонам: бежать? Но не хватило духу. В штабной хате командир, бородатый, перепоясанный портупеей, встал из-за стола. В руке — пистолет. Сайкин побледнел.

— Награждаю тебя именным оружием…

Шофер не только умолчал, но и снова поехал с Филиппом в разведку, а когда после войны случайно встретились, крепко обнял и сказал:

— Береги, Филипп, партизанскую честь! А то засосет болотце, как наш броневик в разведке, и выручить некому будет.

«Вот человек!» — не раз потом вспоминал шофера Филипп, видя в нем недосягаемый для себя образец.

Но жизнь сложилась не так, как прочил ему шофер.

В степи тарахтит одинокая подвода. На подводе лежит связанный по рукам и ногам бывший полицай, здоровенный детина с черными усами. Утром на пороге своего дома он наповал в грудь убил председателя сельсовета. И вот Филипп везет бандита в райцентр.

— Слышь, Филипп! — зовет усач.

— Ну чего тебе? — Филипп даже не оборачивается.

— А я ведь лучший друг твоего дяди.

— Ну так что?

— Отпусти.

— Вон чего захотел!

— Я с твоим дядей, Филипп, не один пуд соли съел.

— Ну так что?

— У меня пасека. Двадцать ульев. Двойных. Отпусти, скажу где.

— Врешь. Не верю ни одному твоему слову.

— Ей-богу!

— Так говори.

— Отпусти.

— В каком-нибудь яру, наверно. Разорят мальчишки.

— Отпустишь — твои будут.

— Сам не гам и другим не дам. Ну и лежи!

В районной милиции усач шепнул Филиппу на ухо:

— Другому бы не сказал, а племяшке Отченашенко скажу. В Качалинской балке, у родника. Иди бери.

Озабоченный возвращался Филипп в хутор. Ночью, будто сатана его попутал, поехал на подводе в лес, осторожно подкрался к роднику, боясь засады. Усач не врал. Неподалеку между деревьев были расставлены ульи. Филипп пролежал в траве еще часа два, пока решился наконец подойти к ним. Справные были ульи — двойные, сосновые. О таких ульях Филипп мечтал всю жизнь, и вот они ничейные… Филипп накосил захваченным из дому серпом травы, подбросил лошадям, сам присел возле подводы, размышляя. Шумно дышали лошади, пережевывая траву, всплескивал родник, падая на дно балки, в кустах возился какой-то зверек. Поднялась полная луна. Под деревья легли синие тени, а поляну, на которой стояли ульи, заливал голубой свет. Филипп думал: домой или в колхоз? Домой или в колхоз? Так ничего и не придумал, прислонился к колесу и… заснул.

— Бандит! Бежим!

— Какой бандит? Дядя Филипп.

— А зачем он спит в лесу?

— Тс-с… проснулся.

Филипп вертел головой, пытаясь укрыть лицо от солнца. Ласковое, нежаркое, утреннее, оно словно играло с ним: ага, не спрячешься от меня… ага, не спрячешься. Он жевал губами, что-то бормотал и наконец проснулся. Услыхал голоса хуторских мальчишек. Вскочил на ноги. Ульи стояли целехонькие, а мальчишек след простыл…

— Мед у тебя, сосед, долото проглотишь! — нахваливал Чоп майский взяток. К тому времени пасека уже была лучшей в хуторе.

— На базаре с руками оторвут, — поддакивала Варвара, поглядывая на полный пятиведерный бочонок.

— Я сам думал съездить в город, — сказал Сайкин. — Только вроде не к лицу начальнику почты. Может, ты, кум, продашь мой мед заодно со своими гусями?

Продать взялась Варвара, на редкость удачливая в торговле. Теперь она представлялась Сайкину той самой темной силой, которая затянула его в болотце — не вытянуть ног. Прав, прав был шофер.

…Буря прошла. Падал тихий дождь, шурша по оконным стеклам. В печке проснулся сверчок и залился так, точно хотел угодить хозяину. У Сайкина снова запекло в желудке, сода не помогала. Ко всему заболело сердце. Он вернулся в свою комнату, лег на кровать. Нужно было хоть немного поспать, но опять вспомнились те далекие годы, и опять душу разбередили противоречивые мысли. Получилось, как в сказке: «Вправо поедешь, коня потеряешь. Влево поедешь, самому не быть». Эх, Филипп, Филипп, жизнь ли тебя запутала, сам ли ты запутался… И вспомнились слова из Елениной тетради:

Тогда эти слова показались выдумкой, а сейчас он подумал: «И верно. Потеряю все с последним вздохом: дом, ульи, нажитые вещи. Всё, всё!»

В соседней комнате заворочалась Елена. Послышалось, будто она всхлипнула. Наверное, стыдно перед людьми. Далеко, далеко зашли они, прямо-таки чужие стали друг другу.

— Елена, не спишь?