Чтение онлайн

Борис боялся, что, взяв эту, идущую в руки власть, получит новое обвинение, он уже привык эти обвинения получать. Так что после долгих переговоров с Иовом, который пытался убедить Бориса не противиться выбору народа, Борис потребовал всенародного выбора —

«…от каждого города по осьми и десяти человек, дабы весь народ решил единодушно, кого должно возвести на престол».

Только в случае такого выбора на Земском соборе он мог получить власть честно, сделать обладание ею безопасным для себя и своих потомков. Современники оставили свидетельства, что все то время, пока готовился собор, Ирина со своей стороны покупала голоса избирателей в пользу Бориса, делала она это, конечно, с согласия брата, но в то же время он в этой покупке не был замешан. На собор съехалось 474 человека со всей страны: 99 духовных лиц, 272 человека бояр, окольничих, придворных чинов, дворян, дьяков; 33 человека выборных из городов, 22 гостя, 5 старост гостиных сотен и 16 сотников черных сотен. Большая часть этих выборщиков была за Бориса. Собрание общим согласием приговорило Бориса на власть. Но, когда к нему отправился патриарх просить взять власть, Борис снова отказался. В конце концов патриарх объявил так:

«Если царица брата своего благословит и государь Борис Федорович будет царем, то простить его и разрешить в том, что он под клятвою и слезами говорил о нежелании своем быть государем; если же опять царица и Борис Федорович откажут, то отлучить Бориса Федоровича от церкви и самим снять с себя святительские саны, сложить панагии, одеться в простые монашеские рясы и запретить службу по всем церквам».

Только после такой угрозы Борис принял власть. Но это, так сказать, версия официальная. Соловьев приводит другие интересные сведения, почему Борис

Федорович, долго разыгрывающий комедию, согласился, в конце концов, пойти работать в цари.

«Так, дошло до нас известие о желании бояр, – пишет историк, – чтобы Годунов целовал крест на ограничивающей его власть грамоте; Борис не хотел этого сделать, не хотел и отказать прямо и потому выжидал, чтобы простой народ принудил бояр выбрать его без договора, – отсюда и происходил его отказ принять престол. Шуйские, видя его упрямство, начали говорить, что неприлично более его упрашивать, а надобно приступить к избранию другого. Тогда-то патриарх и решился идти с крестным ходом в Новодевичий монастырь. Есть также известие, что Годунов, желая заставить Романовых забыть права свои на престол, дал старшему из них, Федору Никитичу, страшную клятву, что будет держать его, как брата и помощника, в деле государственного управления. Наконец, о торжественном молении, плаче и вопле народном в Новодевичьем монастыре сохранилось такое предание: „Народ неволею был пригнан приставами, нехотящих идти велено было и бить и заповедь положена: если кто не придет, на том по два рубли править на день. Приставы понуждали людей, чтоб с великим кричанием вопили и слезы точили. Смеху достойно! Как слезам быть, когда сердце дерзновения не имеет? Вместо слез глаза слюнями мочили. Те, которые пошли просить царицу в келью, наказали приставам: когда царица подойдет к окну, то они дадут им знак, и чтобы в ту же минуту весь народ падал на колена; нехотящих били без милости“. Как бы ни было – 26 февраля 1598 года Борис Федорович Годунов официально согласился стать царем. 1 сентября того же года (официальный Новый год на Руси того времени) он венчался на царство. Вся его страна торжественно присягнула на верность новому правителю, в числе прочего народ обещал: „Мне над государем своим царем и над царицею и над их детьми, в еде, питье и платье, и ни в чем другом лиха никакого не учинить и не испортить, зелья лихого и коренья не давать и не велеть никому давать, и мне такого человека не слушать, зелья лихого и коренья у него не брать; людей своих с ведовством, со всяким лихим зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуней не добывать на государское лихо. Также государя царя, царицу и детей их на следу никаким ведовским мечтанием не испортить, ведовством по ветру никакого лиха не насылать и следу не вынимать никаким образом, никакою хитростию. А как государь царь, царица или дети их куда поедут или пойдут, то мне следу волшебством не вынимать. Кто такое ведовское дело захочет мыслить или делать и я об этом узнаю, то мне про того человека сказать государю своему царю или его боярам, или ближним людям, не утаить мне про то никак, сказать вправду, без всякой хитрости; у кого узнаю или со стороны услышу, что кто-нибудь о таком злом деле думает, то мне этого человека поймать и привести к государю своему царю или к его боярам и ближним людям вправду, без всякой хитрости, не утаить мне этого никаким образом, никакою хитростию, а не смогу я этого человека поймать, то мне про него сказать государю царю или боярам и ближним людям. Мне, мимо государя своего царя Бориса Федоровича, его царицы, их детей и тех детей, которых им вперед бог даст, царя Симеона Бекбулатова и его детей и никого другого на Московское государство не хотеть, не думать, не мыслить, не семьиться, не дружиться, не ссылаться с царем Симеоном, ни грамотами, ни словом не приказывать на всякое лихо; а кто мне станет об этом говорить или кто с кем станет о том думать, чтоб царя Симеона или другого кого на Московское государство посадить, и я об этом узнаю, то мне такого человека схватить и привести к государю“».

Из этого документа, говорил историк, вполне очевидно, что Борис очень боялся насильственной смерти – не столько колдовства или прочего сверхъестественного проявления, а вполне обычных вещей – заговоров, яда, наемных убийц. Венчаясь на царство, Борис пообещал: «Бог свидетель, что не будет в моем царстве бедного человека!» Соловьев очень упрекает его за это, припоминая те пиры, которые Борис давал, те деньги, которые щедро раздавал, наблюдая в этом черты его мелочности и недостаточного величия. А это несчастное обещание и вовсе вывело историка из себя: «Как можно было обрадоваться до такой степени, забыться от радости до такой степени, чтобы торжественно связать себя подобным обещанием!» – воскликнул он.

Не знаю, в этом обещании Бориса я не вижу ничего дурного или недостойного. Борис, действительно, желал, чтобы в его государстве не было бедных. Другое дело, что сделать ему этого не удалось. Борису не повезло. Начало XVII века в Московском царстве началось с голодных лет. Конечно, и воспринимать буквально, что в царстве Бориса не будет бедного человека, тоже не стоит. Он имел в виду не крестьян и черный люд, а все же сословия более высоко стоящие. Крестьяне, окончательно закрепощенные при Федоре, таковыми оставались и при Борисе, единственное послабление, которое он дал, – право перехода крестьян от хозяина к хозяину в Юрьев день и две недели после него по выплате пожилого в рубль и два алтына, причем был запрещен переход в дворцовые села и черные волости, за патриарха, архиереев, за монастыри, за бояр, окольничих, дворян больших, за приказных людей и дьяков, за стольников, стряпчих, голов стрелецких; переходить можно было только от мелкого землевладельца к мелкому же. Для крестьян, по сути, это ничего не изменило, а вот богатые бояре лишились права переманивать к себе крестьян от мелких дворян.

При Борисе с гораздо большим успехом началось переселение иностранцев в Московию, причем не с восточной стороны, откуда этот процесс шел постоянно, а с запада. Эта практика существовала уже и при прежних царях, но при Борисе стала вестись куда как более активно. Борис видел нужду не в темном московском боярстве, не умеющим грамоте (сам Борис был неграмотным), а в образованных западных людях. Недаром он прельщал этих беглецов, потерявших свое имущество на родине, такими словами:

«Радуемся, что вы по здорову в наш царствующий город Москву доехали. Очень скорбим, что вы своими выгнаны и всех животов лишились, но не печальтесь: мы в три раза возвратим вам то, что вы там потеряли;

дворян мы сделаем князьями, других, меньших людей, – боярами; слуги ваши будут у нас людьми свободными; мы дадим вам землю, людей и слуг, будем водить вас в шелку и золоте, кошельки ваши наполним деньгами; мы не будем вам царем и господином, но отцом, вы будете нашими детьми, и никто, кроме нас самих, не будет над вами начальствовать; я сам буду вас судить; вы останетесь при своей вере. Но за это вы должны поклясться по своей вере, что будете служить нам и сыну нашему верою и правдою, не измените и ни в какие другие государства не отъедете, ни к турскому, ни в Крым, ни в Ногаи, ни к польскому, ни к шведскому королю. Сведаете против нас какой злой умысел, то нам об этом объявите, никаким ведовством и злым кореньем нас не испортите. Если будете все это исполнять, то я вас пожалую таким великим жалованьем, что и в иных государствах славно будет».

На что один из ливонских беглецов поклялся в верности русскому царю до гроба. Борис снисходительно заметил:

«Дети мои! Молите Бога о нас и о нашем здоровье, а пока мы живы, вам ни в чем нужды не будет», взял в руки жемчужное ожерелье, показал всем и добавил: «И это разделю с вами».

Жест был весьма красноречив.

За любовь к иностранцам к Борису тоже зрело недовольство, сначала глухое, потом блюстители православной морали бросились в ноги патриарху:

«Отец святый! Зачем ты молчишь, видя все это?»

«Это» было бритье бород, которое при Борисе входило в моду, иностранное платье и ученость. Борис понимал, что державшиеся старины бояре недовольны, но он хорошо понимал и то, что облагодельствованные чужаки вернее собственных бояр. Благодаря этой политике привлечения иностранцев на свою сторону развивалась и торговля. Чего только не возили в Московию с Запада. Сохранился перечень товаров, проходивших через новый порт Архангельск: жемчуг, яхонты, сердолики, ожерелья мужские канительные, стоячие и отложные, сукна, шелковые материи, миткаль, киндяки, сафьян, камкасеи, полотенца астрадамские (амстердамские), вина, сахар, изюм, миндаль, лимоны в патоке, лимоны свежие, винные ягоды, чернослив, сарачинское пшено, перец, гвоздика, корица, анис, кардамон, инбирь в патоке, цвет мускатный, медь красная, медь волоченая, медь в тазах, медь зеленая в котлах, медь паздера, медь зеленая тонкая, олово прутовое и блюдное, железо белое, свинец, ладан, порох, хлопчатая бумага, сельди, соль, сера горячая, зеркала, золото и серебро пряденое, мыло греческое, сандал, киноварь, квасцы, целибуха, колокола, паникадила, подсвечники медные, рукомойники, замки круглые, погребцы порожние со скляницами, ртуть, ярь, камфора, москательный товар, проволока железная, камешки льячные в кистках, камешки белые льячные, масло спиконардовое, масло деревянное, масло бобковое.

Борис старался сделать жизнь в стране легче и достойнее, но законы, которые он принимал, исполнялись так, что старые оказывались лучше. Борис решил уничтожить взяточничество и предложил для этого строгие, хоть и справедливые меры: судью, взятого с поличным, приговаривали к выплате штрафа и отнимали у него имение, дьяка, уличенного в том же, сначала возили с мешком на шее, куда была положена взятка, а потом сажали в тюрьму, но взяточников меньше не становилось, улучшалась только система взяткодательства да еще люди опасались быть пойманными. Результат получился ровно противоположный закону. По словам иностранца, —

«…во всех сословиях воцарились раздоры и несогласия; никто не доверял своему ближнему; цены товаров возвысились неимоверно; богачи брали росты больше жидовских и мусульманских; бедных везде притесняли. Друг ссужал друга не иначе, как под заклад, втрое превышавший занятую сумму, и, сверх того, брал по четыре процента еженедельно; если же заклад не был выкуплен в определенный срок, то пропадал невозвратно».

Стремясь наладить в государстве спокойствие, Борис ввел систему доносов: причем доносы принимались лишь от боярских холопов, за что им следовали выплаты. Первое же доносное дело произвело эффект взорвавшейся бомбы. Некий холоп князя Шестунова составил донос на своего господина, за это холопа наградили – отдали ему княжеское поместье и жаловали в боярские дети. Увидев такой чудесный результат доноса, этим делом стали заниматься все, кто мечтал о богатстве: