Чтение онлайн

По русскому закону до совершеннолетия государя от его имени должна была править царица-вдова.

Сразу после похорон вокруг брата царя Юрия стала формироваться группа заговорщиков, которая хотела привести того к власти. Верные бояре тут же бросились к Елене с вопросами, что делать с Юрием, на что она сказала: «Как лучше, так и поступайте». Юрия тут же взяли под стражу и заперли в палате, где прежде сидел в заключении несчастный Дмитрий. Первое время главными советниками при Елене были Шигона Поджогин и князь Михаил Глинский, именно к ним ходили с докладами. Но таковое положение вещей было не долгим: Елена нашла тесный контакт с мамкой Аграфеной, а через нее – с князем Иваном Телепневым-Овчина-Оболенским, родным братом мамки. И когда настал час выбирать между дядей и Оболенским, Елена предпочла последнего. Михаил Аьвович, который, казалось, достиг при московском дворе тех же почестей и славы, что и при литовском, вдруг оказался в опале. Припомнили вдруг, что Глинский приводил лекарей к царю, сам неотступно был при его постели, значит – отравил, тем более что о Глинском даже и придумывать ничего не нужно было: в Литве его также обвиняли в отравлении Александра! Бедного Глинского схватили и посадили в ту же палату, где он прежде сидел в оковах после пересылки с Сигизмундом!

В заточении он и умер.

В заточение попали также князья Воронцов, Вельский, Воротынский, а несколько позже – и брат умершего царя Андрей, которого Елена подозревала в подготовке мятежа. При переговорах с соседними государствами тайна, где находятся братья Василия, должна была соблюдаться неукоснительно. Послам было велено на вопрос о Юрии и Андрее отвечать:

«…князь Андрей Иванович на Москве у государя, а князь Юрий Иванович государю нашему тотчас по смерти отца его начал делать великие неправды через крестное целование, и государь наш на него опалу свою положил, велел его заключить».

На первые годы регентства Елены приходятся те основные военные столкновения, что стали знаковыми для всего царствования Ивана Васильевича, – Литва, Казань, Крым. Сначала малолетством его попытались воспользоваться в Литве, но военные действия развивались не в пользу Сигизмунда. Затем этой же ситуацией воспользовались крымские орды, но туда были посланы войска, дабы вернуть статус-кво. От взаимоотношений с крымским ханом зависели и отношения с

Казанью: казанские татары ходили набегами на русские земли. Все эти вопросы всплыли снова и после совершеннолетия Ивана Васильевича. Елена Глинская этого не дождалась: она умерла 3 апреля 1538 года, по общему мнению современников – от яда.

На смену регентству Елены пришло более длительное боярское управление. Тут первыми людьми в государстве стали влиятельные князья, которые поочередно сменяли друг друга во власти. Любимец Елены Глинской Иван Оболенский был тут же схвачен, брошен в темницу, где и умер, как пишет историк, от тяжести оков и недостатка в пище. На протяжении пяти лет князья Шуйские практически владели всей страной, приближая или отдаляя других вельмож. Единственным препятствием этой неограниченной боярской власти был только подрастающий наследник. Впрочем, пока он был мал годами, его совершенно не стеснялись и выясняли свои отношения прямо при мальчике. Так что Иван имел несчастье наблюдать, как унижают митрополита или бьют по лицу знатного вельможу. Неудивительно, что Иван рос раздражительным, пугливым, развивался, по словам Соловьева, преждевременно во всех отношениях.

«По смерти матери, – поясняет историк, – Иоанн был окружен людьми, которые заботились только о собственных выгодах, которые употребляли его только орудием для своих корыстных целей; среди эгоистических стремлений людей, окружавших его, Иоанн был совершенно предоставлен самому себе, своему собственному эгоизму. При жизни отца он долго бы находился в удалении от дел; под бдительным надзором, в тишине характер его спокойно мог бы сложиться, окрепнуть, но Иоанн трех лет был уже великим князем, и хотя не мог править государством на деле, однако самые формы, которые соблюдать было необходимо, например посольские приемы и прочее, должны были беспрестанно напоминать ему его положение; необходимо стоял он в средоточии государственной деятельности, в средоточии важных вопросов, хотя и был молчаливым зрителем, молчаливым исполнителем форм. Перед его глазами происходила борьба сторон: людей к нему близких, которых он любил, у него отнимали, перед ним наглым, зверским образом влекли их в заточение, несмотря на его просьбы, потом слышал он о их насильственной смерти; в то же время он ясно понимал свое верховное положение, ибо те же самые люди, которые не обращали на него никакого внимания, которые при нем били, обрывали людей к нему близких, при посольских приемах и других церемониях стояли пред ним как покорные слуги; видел он, как все преклонялось пред ним, как все делалось его именем и, следовательно, должно было так делаться; да и было около него много людей, которые из собственных выгод, из ненависти к осилившей стороне твердили, что поступки последней беззаконны, оскорбительны для него. Таким образом, ребенок видел перед собою врагов, похитителей его прав, но бороться с ними на деле не мог; вся борьба должна была сосредоточиться у него в голове и в сердце – самая тяжелая, самая страшная, разрушительная для человека борьба, особенно в том возрасте! Голова ребенка была постоянно занята мыслию об этой борьбе, о своих правах, о бесправии врагов, о том, как дать силу своим правам, доказать бесправие противников, обвинить их. Пытливый ум ребенка требовал пищи: он с жадностию прочел все, что мог прочесть, изучил священную, церковную, римскую историю, русские летописи, творения святых отцов, но во всем, что ни читал, он искал доказательств в свою пользу; занятый постоянно борьбою, искал средств выйти победителем из этой борьбы, искал везде, преимущественно в Священном писании, доказательств в пользу своей власти, против беззаконных слуг, отнимавших ее у него. Отсюда будут понятны нам последующие стремления Иоанна, стремления, так рано обнаружившиеся, – принятие царского титула, желание быть тем же на московском престоле, чем Давид и Соломон были на иерусалимском, Август, Константин и Феодосий – на римском; Иоанн IV был первым царем не потому только, что первый принял царский титул, но потому, что первый сознал вполне все значение царской власти, первый, так сказать, составил себе ее теорию, тогда как отец и дед его усиливали свою власть только практически». В этом несчастном детстве более, чем в чем-либо ином, Соловьев и предлагает искать истоки тех страшных особенностей правления Иоанна Четвертого, которыми это время отложилось в истории. Позже, ведя переписку с беглым князем Андреем Курбским, Иван так говорил о своем тяжелом детстве, не забывая ни единой мелочи: «По смерти матери нашей, Елены, остались мы с братом Георгием круглыми сиротами; подданные наши хотение свое улучили, нашли царство без правителя: об нас, государях своих, заботиться не стали, начали хлопотать только о приобретении богатства и славы, начали враждовать друг с другом. И сколько зла они наделали! Сколько бояр и воевод, доброхотов отца нашего, умертвили! Дворы, села и имения дядей наших взяли себе и водворились в них! Казну матери нашей перенесли в большую казну, причем неистово ногами пихали ее вещи и спицами кололи, иное и себе побрали; а сделал это дед твой – Михайла Тучков… Нас с братом Георгием начали воспитывать как иностранцев или как нищих. Какой нужды ни натерпелись мы в одежде и в пище: ни в чем нам воли не было, ни в чем не поступали с нами так, как следует поступать с детьми. Одно припомню: бывало, мы играем, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись о постель нашего отца, ногу на нее положив. Что сказать о казне родительской? Все расхитили лукавым умыслом, будто детям боярским на жалованье, а между тем все себе взяли; и детей боярских жаловали не за дело, верстали не по достоинству; из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных и написали на них имена своих родителей, как будто бы это было наследственное добро; а всем людям ведомо: при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая, зеленая, на куницах, да и те ветхи; так если б у них было отцовское богатство, то, чем посуду ковать, лучше б шубу переменить. Потом на города и села наскочили и без милости пограбили жителей, а какие напасти от них были соседям, исчислить нельзя; подчиненных всех сделали себе рабами, а рабов своих сделали вельможами; думали, что правят и строят, а вместо того везде были только неправды и нестроения, мзду безмерную отовсюду брали, все говорили и делали по мзде». Все он запомнил, и то, как вещи матери протыкали спицами, как ее казну пинали ногами, как перебили на золотых сосудах, принадлежавших царской семье, имена, заменив прежние на родительские, и даже какого цвета была шуба у князя Ивана Шуйского. Эта детальная, особая память Ивана, сохранившая все до мелочей, была памятью об обиде, а обида требует отмщения. Процесс отмщения Иван Васильевич начал, по словам Курбского, с тварей бессловесных, то есть кошек, которых скидывал с верха теремов, что радовало его «пестунов», а потом стал употреблять и людей: «собрал около себя толпу знатной молодежи и начал с нею скакать верхом по улицам и площадям, бить, грабить встречавшихся мужчин и женщин, поистине в самых разбойнических делах упражнялся, а ласкатели все это хвалили, говоря: „О! Храбр будет этот царь и мужествен!“»

Причину злосердия царя Курбский видел в воспитании, но воспитатели не предполагали, что так царевич вымещает свою обиду, пробует силу, а когда утвердится в силе, будет худо и обидчикам. Первым «за воспитание» поплатился Андрей Шуйский: юный царевич отдал того псарям, его и убили, таща к темнице. Остальных обидчиков Иван разослал по городам, прочь от московского двора. Ивану было тринадцать лет.

Дальше – больше. В опалу попали Горбатый, Палецкий, Воронцов, Кубенский, а Бутурлину и вовсе отрезали язык… за невежливые слова. Бояре стали жить в великом страхе. Иван то бросался на них, то прощал. Зато к себе он стал приближать неродовитых людей, не имеющих спеси и гордости.

В шестнадцать лет Иван призвал к себе бояр и объявил, что желает жениться. Но прежде того он потребовал, чтобы его венчали на царство. 16 января 1547 года состоялось это венчание на царство (аналог был уже известен – венчание внука Ивана Третьего Дмитрия), и Иван Васильевич стал именовать себя официальным титутом «царь». Если прежде это слово встречалось в русской речи, но не в государственных документах, теперь Иван Васильевич так именовал себя и внутри государства, и за его пределами. Невесту молодому царю было предписано искать по всей русской земле, выбрана была Анастасия – дочка умершего боярина Романа Захарьина-Кошкина. Свадьба состоялась 3 февраля, а спустя десять дней начались «знамения» – по Москве прошли страшнейшие пожары, сгорело несколько церквей, чудом уцелел и сам царский дворец, в огне погибло больше 1700 человек. Прошел слух, что Москву сожгли чародейством, Шуйские стали тут же пускать слухи, что им известно имя поджигателей: во всем обвиняли Глинских, а точнее – старую Анну Глинскую, бабку Ивана, называли ее колдуньей. В июне толпа бунтовщиков убила дядю Ивана Юрия Васильевича Глинского прямо в Успенском соборе. Иван тогда находился в своем дворце в селе Воробьево. Бунтующая толпа окружила дворец и потребовала, чтобы он отдал на растерзание свою бабку – Анну Глинскую. Царь тут же велел бунтовщиков схватить и зачинщиков казнить. Народ, увидевший, что царь на страх не поддался, успокоился и разошелся.

Именно в этот пугающий момент и появился новгородский пресвитер Сильвестр, быстро ставший любимцем у царя. Приблизил к себе он и Алексея Адашева, человека низкого звания, теперь тот получил чин окольничего.

«Из молодого человека, преданного удовольствиям, – сказал Соловьев о царе, – он сделался набожен, серьезен, неутомим в занятиях делами государственными».

Первое, что он замыслил, – торжественно объявить всему народу, что он начинает управлять государством. Для этого в 1550 году со всей земли в Москву съехались выборные, и Иван объявил, что невиновен в крови и слезах последнего времени, но все равно просит прощения за прошлое, он обещал стать защитником своему народу. Адашева он попросил собирать у народа жалобы от обиженных и назначить справедливых судей. В тот же год он занялся улучшением Судебника, который был составлен при его деде. А в 1551 году созвал церковный собор, чтобы уладить все внутрицерковные разногласия. В эти же годы ему удалось разбить войска крымского хана, дерзнувшего пойти на Москву, взять Казань и Астрахань. Но в 1554 году началась с приграничных стычек самая длительная, изматывающая и в целом бессмысленная война, получившая название Ливонской. Началась она с войны со Швецией, а переросла в войну с Польшей и Швецией. Иван видел в продвижении на запад необходимость для правильного устроения московского государства, но он не ожидал, что война за выход на Балтику обернется войной с сильной Польшей, включавшей тогда уже и все литовские земли. Из войны местного масштаба Ливонская сразу же превратилась в войну глобального масштаба. Она оказалась длительной, тяжелой, кровопролитной и практически не принесла никакого результата, хотя тянулась тридцать лет. В 1583 году по Ямм-Запольскому мирному договору никаких территориальных приобретений не было, зато северо-западная Русь практически обезлюдела, лежала в руинах – вот в такую войну ради будущего страны случайно ввязался Иван Васильевич. Он вел ее с переменным успехом и итоговым поражением практически всю свою жизнь. Но начиналось все даже еще как хорошо, шведы практически были разбиты, и если бы не безнадежный вопрос о выплате Дерптом дани, она бы и завершилась победой русского оружия. Но царь требовал дани, а Дерпт никак не мог ее заплатить. Несговорчивость Москвы и привела к тому, что в 1559 году шведы обратились за помощью к польскому королю, у которого с Москвой был нерешенный литовский вопрос – с временным перемирием, но без мира.

Адашев и Сильвестр много раз убеждали Ивана, что Ливонскую войную пора заканчивать. Но если в вопросах моральных или законотворческих царь слушал своих приближенных, то в вопросах военных он даже и мысли такой не допускал. В ответ на призывы забыть о дани Иван обрушился на Сильвестра. Причина отстранения и опалы Адашева и Сильвестра была не только в военных несогласиях. Сильвестр сблизился с вельможами, он не любил жены Ивана Анастасии, но не это стало поводом к разрыву.

«В 1553 году Иоанн опасно занемог, – рассказывает Соловьев, – написал духовную и потребовал, чтоб двоюродный брат его князь Владимир Андреевич и бояре присягнули сыну его младенцу Димитрию; но Владимир Андреевич отказался присягать, выставляя собственные права свои на престол по смерти Иоанна и стараясь составить для себя партию; и когда некоторые верные Иоанну и семейству его вельможи вооружились за это против Владимира, то Сильвестр принял сторону последнего, а отец Алексея Адашева, Федор, прямо объявил, что они не хотят служить Романовым, родственникам царицы, которые будут управлять государством во время малолетства Димитрия. Больной Иоанн из своей спальни слышал, как в другой комнате бояре кричали: „Не хотим служить младенцу: нами будут владеть Романовы! “»

В конце концов боярам было велено целовать крест Дмитрию, те покорились. На другой день царь им сказал: «Вы дали мне и сыну моему душу на том, что будете нам служить, а другие бояре сына моего на государстве не хотят видеть; так если станется надо мною воля божия, умру я, то вы, пожалуйста, не забудьте, на чем мне и сыну моему крест целовали: не дайте боярам сына моего извести, но бегите с ним в чужую землю, куда бог вам укажет; а вы, Захарьины! Чего испугались? Или думаете, что бояре вас пощадят? Вы от них будете первые мертвецы; так вы бы за сына моего и за мать его умерли, а жены моей на поругание боярам не дали».