Чтение онлайн

[36]

ных, которые определяют все сообщение животных между собой и делают уже животное достаточно независимым от непосредственного присутствиявещей, жизненно важ­ных для него. Но лишь у человека, как мы увидим, на функциях выражения и извещения строится еще функция изображенияи именованиязнаков. Вместе с сознанием ощущения у растения отсутствует всякое «блюдение» жиз­ни, которое вырастает как раз из сторожевой функции ощущения. Далее, его индивидуализация, степень прост­ранственной и временной замкнутости гораздо меньше, чем у животного. Можно сказать, что растение в более вы­сокой степени, чем животное, оказывается порукой единст­ва жизни в метафизическом смысле и постепенного ста­новления всех видов Золообразования жизни в замкну­тых комплексах вещества и энергии. Безмерно переоце­ненный дарвинистами и теистами принцип полезности оказывается совершенно неприменим к формам и способам поведения растений; то же относится и к ламаркизму. Формы лиственных частей растений указывают еще более настойчиво, чем богатство форм и красок животных, на игру фантазии и чисто эстетический регулирующий прин­цип в глубинах неведомого корня жизни. Мы не находим здесь существенного для всех животных, живущих в груп­пах, двойного принципа лидерства и повиновения, приме­ра и подражания. Из-за отсутствия централизации рас­тительной жизни, в особенности из-за отсутствия нервной системы, зависимость органов и их функций как раз у растения изначально интимнее,чем у животных. Каждое раздражение благодаря проводящей его растительной тка­ни в большей мере изменяет всежизненное состояние, чем у животного. Поэтому к растению (в общем) гораздо труднееподойти с механическим объяснением жизни, чем к животному. Ибо лишь с возрастанием централи­зации нервной системы в зоологическом ряду возрастает и независимость ееотдельных реакций — а тем самым и в известной мере машинообразная структура тела животного.

Эта первая ступень внутренней стороны жизни, чувст­венный порыв, имеет место и в человеке.Человек — мы это еще увидим — соединяет в себе всесущностные ступени наличного бытия вообще, а в особенности — жизни,и по крайней мере в том, что касается сущностных сфер, всяприрода приходит в нем к концентрированному единствусвоего бытия. Нет такого ощущения, даже само-

[37]

го простого восприятия или представления, за которым не стоял бы темный порыв, которое он не поддерживал бы своим огнем, постоянно рассекающим периоды сна и бодрствования. Даже самое простое ощущение всегда есть функция увлеченного(triebhaft) внимания, а не прос­то следствие раздражения. Одновременно порыв представ­ляет собой единствовсех богато дифференцированных влечений и аффектов человека. Согласно новейшим иссле­дованиям, он должен располагаться в мозговом стволе человека, являющемся, вероятно, и центром функций эн­докринных желез, опосредствующих телесные и духовные процессы. Далее, именно чувственный порыв является в человеке субъектом того первичного переживания со­противления, относительно которого я в другом месте подробно показал, что оно есть корень всякого облада­ния «реальностью» и «действительностью», а в особен­ности — единствадействительности и впечатленияот нее, предшествующего всем представляющим функциям *. Представления и опосредствованное мышление никогда не смогут указать нам на что-то другое, чем так-бытие и инобытие этой действительности; но сама она как «дейст­вительное бытие» действительного дана нам в связанном со страхом общем сопротивлении или переживании со­противления. Органологически это представляет прежде всего «вегетативная» нервная система, регулирующая распределение питания; как говорит само ее название — это то растительное начало, которое имеется в человеке. Периодическое лишение энергии анимальной системы, ре­гулирующей внешнее силовое поведение, в пользу систе­мы вегетативной является, вероятно, основным условием ритмики сна и бодрствования; в .этом отношении сон есть относительно растительное состояние человека.

Второйсущностной формой души, следующей за экста­тическим чувственным порывом в объективном порядке ступеней жизни, следует назвать инстинкт, —весьма спор­ное, темное по своему значению и смыслу слово. Чтобы избежать этой неясности, мы воздержимся сначала ото всех дефиниций, связанных с психологическими поняти­ями, и определим инстинкт, исходя лишь из так называе­мого «поведения» живого существа. Поведение живого су-

[38]

щества есть предмет внешнего наблюдения и возможного описания. Однако при изменении составных частей окру­жающей среды это поведение можно зафиксировать неза­висимо от передающих его физиологических единиц движения, а также не вводя для его характеристики физикалистские или химические понятия стимула. Мы спо­собны независимо и довсякого каузального объяснения установить единицы поведения и его изменения при изме­нениях составных частей окружающей среды и тем самым мы получим закономерные отношения, осмысленные уже в той мере, в какой они имеют целостный и целенаправ­ленный характер. «Бихевиористы» заблуждаются, когда в понятие поведения уже вводят физиологический про­цессего осуществления. В понятии поведения ценно как раз то, что оно психофизически индифферентно. Это зна­чит, что всякое поведение всегда выражает ивнутренние состояния. Поэтому оно может и должно объясняться всегда двояко,одновременно физиологически и психоло­гически; одинаково ложно предпочитать психологическое объяснение физиологическому или последнее первому. В этом смысле мы называем инстинктивным поведение,ко­торое имеет следующие признаки. Оно должно быть, во-первых, смысловым,будь то позитивно осмысленным,или ошибочным, или глупым, т. е. оно должно быть целе­направленным для носителя жизни как целого или для совокупности других носителей жизни как целого (быть по­лезным для себя либо для других). Во-вторых, оно долж­но происходить в некотором ритме.Такого ритма, такой временной структуры (Zcitgestalt), части которой взаимо­обусловлены, нету движений, хотя и осмысленных, но приобретенныхпосредством ассоциаций, упражнений, при­вычек — т. е. сообразно тому, что Йеннингс 9назвал прин­ципом «проб и ошибок». Невозможным оказалось и све­дение способов инстинктивного поведения к комбинациям отдельных рефлексов и цепочек рефлексов, а также к тро­пизмам (Йеннингс, Альвердес и т. д.). Смысловое отноше­ние может не ограничиваться только наличной ситуацией, но может быть нацелено и на ситуации, весьма удален­ные в пространстве и времени. Так, например, животное что-то осмысленно подготавливает к зиме или к отклады­ванию яиц, хотя можно доказать, что данному индивиду еще не случалось переживать сходных ситуаций и что при этом исключены извещение, традиция, подражание и ко­пирование сородичей — оно ведет себя так, как, согласно

[39]

квантовой теории, ведут себя уже электроны, «как бы» предполагая будущее состояние. Следующим, третьим признаком инстинктивного поведения является то, что оно реагирует лишь на такие типично повторяющиеся ситуа­ции, которые значимы для видовой жизникак таковой, а не для особого опыта индивида. Инстинкт всегда слу­жит виду,своему ли, чужому ли, или такому, с которым собственный вид находится в важном жизненном отноше­нии (муравьи и гости; образования галлов у растений 10; насекомые и птицы, оплодотворяющие растения, и т.д.). Этот признак резко отделяет инстинктивное поведение, во-первых, от «самодрессировки» путем «проб и ошибок» и всякого «обучения», во-вторых, от использования рассуд­ка; то и другое обладают прежде всего индивидуаль­ной полезностью, а не полезностью для вида. Поэтому Инстинктивное поведение никогда не является реакцией на особое содержаниеокружающего мира, меняющееся от индивида к индивиду, но всякий раз есть лишь реакция на совершенно особенную структуру, видо-типическоеупо­рядочивание возможногоокружающего мира. В то время как особые содержания широко взаимозаменимы, что не смущает инстинкт и не ведет к ложным действиям, ма­лейшее изменение структурысовершенно сбивает с толку. В своей огромной работе «Souvenirs Entomologiques» *Фабр с большой точностью представил захватывающее многообразие такого поведения. Этой полезности для вида соответствует далее, в-четвертых, то, что инстинкт в своих основных чертах прирождени наследствен,и именно как специфицированнаяспособность поведения, а не только как всеобщая способность приобретения способов пове­дения, каковыми, естественно, являются приручаемость, дрессируемость и смышленость. Прирожденность при этом не означает, что поведение, называемое инстинктивным, должно проявиться сразу же после рождения, но говорит лишь о его приуроченности определенным периодам роста и созревания, а иногда даже различным формамживот­ных (при полиморфизме). Наконец, важным признаком инстинкта является то, что он представляет собой пове­дение, независимоеот числа проб, которые делает живот­ное, чтобы освоиться с ситуацией: в этом смысле его мож­но охарактеризовать как изначально «готовое».Как воз-

[40]

никновение собственно животной организации не 'может быть понятно через мелкие дифференциальные шаги из­менчивости, так и возникновение инстинкта — через сло­жение успешных частичных движений. Правда, инстинкт может быть специализированопытом и обучением, как это можно видеть на примере инстинктов хищных зверей, которым прирождена охота за какой-то определенной дичью, но не искушенность в ее успешном осуществлении. То, что дают здесь упражнение и опыт, всегда соответ­ствует только вариациям какой-то мелодии, а не приобре­тению новой. Отношением инстинктовживотного к струк­туре окружающего мираa priori определено, чтооно может представлять и ощущать. То же относится и к вос­произведениям его памяти, они всегда совершаются в рам­кахпреобладающих у него «инстинктивных задач» и в соответствии с ними, и лишь вторичное значение имеет частотаассоциативных связей, условных рефлексов и уп­ражнений. Все афферентные нервные пути и эволюционно образовались только послепоявления эфферентных 11нервных путей и исполнительных органов.

Без сомнения, инстинкт — более примитивнаяформа психического бытия и процесса, чем сложные душевные образования, определенные ассоциациями.Таким обра­зом, его нельзя свести — как полагал Спенсер — к на­следованию способов поведения, основывающихся на при­вычке и самодрессировке. Мы можем показать, что психи­ческие процессы, следующие ассоциативной закономер­ности, также и в нервной системе локализованы зна­чительно выше,чем инстинктивные способы поведения. Ко­ра головного мозга предстает в сущности органом дис­социациипо отношению к биологически более однородным и более глубоко локализованным способам поведения, т. е. она неявляется органом ассоциации.

Но инстинктивное поведение нельзя сводить и к автома­тизации разумного поведения. Скорее мы можем сказать, что выделение соотносительных отдельных ощущений и представлений из состава диффузных комплексов (и ас­социативная связь между этими отдельными образования­ми), а также выделение из инстинктивно-смысловой свя­зиповедения определенного влечения, требующего удов­летворения, с другой же стороны, начатки интеллекта, стремящегося «искусственным» путем снова сделать ос­мысленным ставший теперь бессмысленным автоматизм,— то и другое с генетической точки зрения суть равно из-

[41]

начальныерезультаты развития инстинктивного поведе­ния. В общем, они четко шагают в ногу как друг с другом, так и с индивидуациейживого существа, выделением отдельной особи из ее связи с видом, а также с мно­гообразием особых индивидуальных ситуаций, в которые может попасть живое существо. Творческая диссоциа­ция,а не ассоциация или синтез отдельных частей есть основной процесс развития жизни.Тоже самое относится и к физиологии. И физиологически организм похож на механизм тем меньше,чем проще он организован, но вплоть до наступления смерти и цитоморфоза органов он порождает феноменально все более уподобляющиеся механизму образования. И можно было бы также дока­зать, что интеллект не прибавляется к ассоциативной душевной жизни лишь на высшей ступени жизни, как ду­мает, например, Карл Бюлер 12. Напротив, он образуется строго равномерно и параллельно ассоциативной душев­ной жизни и, как недавно показали Бейтендейк и Аль-вердес 13, имеется отнюдь не у одних только высших млеко­питающих, но уже у инфузории. И дело обстоит так, словно то, что в инстинкте неподвижно и привязано к виду, в интеллекте подвижно и индивидуально, а то, что в инстинкте автоматично, в ассоциации и условном рефлексе лишь становится механическим, то есть относи­тельно бессмысленным, но одновременно способным к многообразным комбинациям. Это позволяет понять и то, почему членистоногие, у которых и морфологически со­вершенно иная и значительно более жесткая основа организации, имеют самые совершенные инстинкты, но не показывают никаких признаков разумного поведения, тогда как человек как пластический тип млекопита­ющего, отличающийся наивысшим развитием интел­лекта и ассоциативной памяти, имеет сильно редуци­рованныеинстинкты. Если попытаться психически истол­ковать инстинктивное поведение, то представится нераз­рывное единство предварительного знания и действия,так что знания никогда не дано больше,чем одновременно входит в ближайший шаг действия. Далее, знание, за­ключающееся в инстинкте, это, видимо, не столько знание через представления и образы, не говоря уже о мыслях, сколько чувствование притягивающих и отталкивающих сопротивлений,ценностно выделенных и дифференциро­ванных по ценностным впечатлениям. Сравнительно с чувственным порывом инстинкт направлен уже хотя и на

[42]

видовые часто повторяющиеся,но все же специфическиесоставные части окружающей среды. Он представляет со­бой возрастающую специализациючувственного порыва и его качеств. Говорить применительно к инстинктам о «врожденных представлениях», как это сделал Реймарус 14 ,не имеет, таким образом, смысла.

Среди двух способов поведения — «привычного» и «ра­зумного», которые оба первоначально выходят из инстинк­тивного поведения, привычное — третьяпсихическая фор­ма, которую мы различаем — представляет собой ту спо­собность, которую мы называем ассоциативной памятью(мнеме). Эта способность вовсе не свойственна всемжи­вым существам, как думали Херинг и Семон 15. Ее нету растений, что верно увидел уже Аристотель. Мы должны признать ее за всяким живым существом, поведение ко­торого медленнои постоянноменяется на основе более раннего поведения того же рода и меняется жизненно полезным, то есть осмысленным, образом так, что каждый раз степень, в какой его поведение становится более осмысленным, находится в строгой зависимости от числаопытов или так называемых пробных движений. То, что животное вообще спонтанно совершает пробные движе­ния (сюда можно отнести и спонтанные игровые движе­ния), что оно имеет тенденцию к повторению движе­ний, независимо от того, следует за ними удовольствие или неудовольствие,— все это покоится нена памяти, но является предпосылкой всякого воспроизведения, т. е. са­мо есть прирожденное влечение (влечение к повторению). Но то, что животное позднее повторяет движения, оказав­шиеся удачными для удовлетворения какого-нибудь по­зитивного влечения, чаще (так что они «фиксируются» в нем), чем движения, не приведшие к успеху, и есть тот основной факт, который мы называем принципом «удачи и ошибки».Там, где мы находим такие факты, мы говорим, соответственно, об упражнении;там, где речь идет только о количественном и приобретениипри­вычек, мы говорим, соответственно, о самодрессировкеили, если при этом вмешивается человек, о чужой дрес­сировке.Во всей растительной жизни, как мы показали, ничегоэтого нет, и она на это неспособна, так как не имеет обратного извещения о состоянии органов некоему центру, т. е. не имеет ощущений. И основу всей памяти состав­ляет (названный так Павловым) «условный рефлекс».Со­бака, например, выделяет определенный желудочный сок

[43]

не только тогда, когда пища попадает в ее желудок, но уже при видепищи — или заслышавшаги человека, который обычно приносит ей еду. А у человека пищевари­тельные соки выделяются даже тогда, когда во сне ему внушают, что он принимает соответствующую пищу. Если одновременно с поведением, которое вызывается каким-ли­бо стимулом, одновременно многократно включать сиг­нал, то и без адекватного стимула, как только раздается сигнал, наступит соответствующее поведение. Такие факты называют «условным рефлексом». Лишь психической ана­логией к нему является так называемая ассоциативная закономерность,согласно которой весь комплекс представ­лений стремится к восстановлению и дополнению отсут­ствующих членов, если часть этого комплекса сенсорно или моторно переживается вновь. Совершенно строгих ассо­циаций отдельных представлений, которые подчинялись бы лишь этой закономерности смежности и сходства, т. е. частичному тождеству исходных представлений и бо­лее ранних комплексов, не может быть никогда,равно как не может быть ощущений, строго пропорциональных вызвавшим их раздражениям, независимо от меняющихся побудительных установок и всего материала памяти. Поэтому применительно ко всем законам ассоциации, так же, вероятно, как и применительно к естественным законам физики, касающимся совокупности процессов, речь идет только о статистическихзакономерностях. По­этому все эти понятия (ощущение, ассоциативный реф­лекс) имеют характер пограничных понятий, которые лишь указывают направление известного роста психических или физиологических изменений. Приближение к чистым ассо­циациям обнаруживается, пожалуй, только при определен­ных болезненных выпадениях высших детерминант мышле­ния, например, при внешней ассоциации звуков произно­симых слов в состоянии скачки идей16. Далее, можно по­казать, что при старениидушевный .процесс представле­ний все больше и больше приближаетсяк ассоциативной модели, как об этом, кажется, свидетельствуют изменения в письме, рисунке, живописи, языке в преклонном воз­расте: они приобретают все более суммативный, неце­лостный характер. Аналогичным образом в старости ощу­щение становится более пропорциональным раздражению. Точно так же, как телесный организм в процессе жизни все больше порождает относительный механизм — пока, наконец, умирая, он не погружается в него целиком,—