Чтение онлайн

Задачу перед ними, правда, он ставил не такую грандиозную. Космос пока был лишь грезами. От них же он хотел, чтобы они слепили ракету с дальностью в 40-50 километров и полезным грузом в полтонны. Причем акцент они должны были сделать на точность полета, что было совсем не просто, кардинально усложняя задачу.

И тут пока «конь не валялся».

Совсем.

Они больше ругались и обсуждали теоретические задачи на каком-то удивительном языке. Смеси русского, немецкого и некой матерной синкретики совершенно интернационального толка. Во всяком случае даже Фрунзе иной раз узнавал новые обороты. А спорили они до хрипоты, теряя в моменте всякое ощущение реальности.

А вот Курчевский со своим КБ почти что завершил работу над 80-мм гранатометом. Задачу на 20-мм установкой Фрунзе ему благодушно отменил. Все равно он ей не занимался, сосредоточившись на более интересном для него проекте. И, надо сказать, у него вырисовывался довольно занятный образец, сильно напоминавший первую модель шведского Карла Густава.

Кумулятивных снарядов, правда, не было. Пока. Над ними пока велись опыты. И в боекомплект этой интересной поделки входили осколочная граната, фугасная и дымовая.

Интересно получилось. И даже уже почти готово для серийного производства. Но, пока, в силу перегруженности предприятий, не до него. Тем более, что в силу нехватки специфики предстоящего поля боя, применимо все это было только в отдельных штурмовых операциях. Ограниченно, то есть. Поэтому этот «козырь в рукаве» Фрунзе не спешил вынимать.

Выдав Курчевскому задание на создание, после доведения гранатомета, новых безоткатных систем. Теперь уже посерьезнее. Вроде 88 и 107-мм безоткатного орудия для вооружения высокомобильных частей и подразделений. С унификацией по снарядам с лицензированной немецкой зениткой и полевой гаубицей. В общем — Курчевский чувствовал себя «на коне» и трудился с немалым энтузиазмом.

КБ же Дьяконова занималось над станковым автоматическим гранатометом. Тоже 40-мм, как и ручной. Только выстрел другой, так как дальности требовалось обеспечить совсем иные. Но тут, как и с ракетой на жидком топливе — все только начиналось.

И в общем-то все. Остальные, даже безумно интересные артиллерийские системы, были отложены на потом. Увы и ах. Ресурсов на все не хватало…

Тем временем в Москве произошла довольно занятная встреча.

— Семен Иванов? — спросил директор завода вошедшего слесаря.

— Он самый, — неловко сжимая в руках картуз, ответил тот.

— Ты писал письмо Фрунзе?

— Какое письмо?

— В кабаке.

— Не писал я никакого письма.

— Значит запуганный и затравленный рабочий? Так что ли?

Тот промолчал, потупившись.

— С жильем что случилось?

— Сгорел же барак. После Рождества.

— По гулянке что ли?

— Пожарные сказали — провода электрические жар дали али искру.

— Провода, значит. А чего ко мне не пришел?

— Так… значится… мастер сказал, что…

— Мастер сказал, что я тебя уволю?

— Ну… он сказал, чтобы я не досаждал. И что, когда будет жилье, тогда и поселят.

Директор грязно выругался.

Свободные места в других бараках имелись, хоть и на пересчет. И погорельцев могли туда заселить при некотором желании. Только вот в ходе расследования оказалось, что кое-кто сдавал эти «койки» налево. Не лично мастер. Нет. Но ситуация получалась очень грязная. И тот бледный вид, какой директор имел на ковре у Фрунзе, когда его отчитывали за мелочную коррупцию и вредительство, он никогда не забудет. Особенно когда Артур Артузов, первый заместитель Дзержинского, не заявил, что берет этот вопрос под свой контроль.

— Ладно. Иди.

И слесарь Семен Иванов понуро пошел из кабинета. Лишь у самой дверь замер и тихо спросил:

— А жить-то где мне с семьей? Али увольняют?

— У секретаря возьми ордер и ключи.

— Вот спасибо! Вот славно! — запричитал он. Но директор лишь раздраженно махнул рукой, давая понять, что «аудиенция» закончилась.

Тот выскочил за дверь.

Осторожно ее прикрыл.

Взял у секретаря «бумажки». И обомлел.

Оказалось, что его заселяют не в барак, а в натуральное кирпичное общежитие. И еще, сверх того, ему полагается материальная компенсация за весь этот цирк. Ну и подъемные, чтобы после пожара как-то оправиться.

— Ну и письмо! — покачал он головой, пораженный эффектом.

— Да уж, заварил ты кашу, — усмехнулась секретарша.

— Я?

— Вон — в утренней газете написали, что нарком Обороны выступил с предложением развернуть массовое строительство для решения жилищного вопроса простых горожан. Дескать неустроенность эта подрывает дух резервистов и стойкость тылов в случае войны.

— Ух ты! Да не уж-то?!

— Сам почитай, — протянула она ему газету.

Семен взял газету, но прочитать ничего не смог. Залип на фотокарточке, напечатанной в газете. Там был портрет Михаила Васильевича Фрунзе. Да с такого ракурса и в таком невысоком качестве, что легко компенсировал грим, а потому был в целом узнаваем.

— Вот тебе и моторист… — покачал головой он.

— Что ты говоришь? — не поняла секретарша.

— Да моторист тот, что письмо писать нас подбил, он… вот, — ткнул он пальцем в газету. — Только тут он в форме.

— Как-как ты говоришь? — переспросил вышедшей из кабинета директор.

— Сказываю — вот с ним мы в кабаке сидели. Он нас письмо Фрунзе и подбил писать. У меня на лица хорошая память. Тут его правда не точно изобразили. Но он. Точно он. Неужто действительно с наркомом пива попить довелось?

— Слухи по Москве уже давно ходят, — усмехнувшись, произнес директор. — А я еще, когда он меня на ковер вызвал, гадал — отчего у него руки в отработке. Ладно. Иди. Сегодня у тебя выходной. Заселяйся…

1928 год, февраль, 17. Москва

Относительно небольшой зал был заполнен серьезными мужчинами в военной форме. Ни одного случайного человека — каждый присутствовавший был важен и нужен для дела. Более того — к залу этому посторонних не подпускали: в радиусе двадцати-тридцати метров от него все помещения освободили от людей и выставили постовых. Окружив таким образом своеобразной полосой отчуждения.

Фрунзе часто так делал, проводя секретные совещания. Причем не в одном конкретном месте, опасаясь монтажа там какого-нибудь звукозаписывающего оборудования. Нет. Каждый раз — место было новым. И о помещении для проведения такого совещания сообщалось за полчаса до его начала, людям, собранным на специальной контрольной точке. Может быть это и были излишние меры, но Михаил Васильевич все равно — перестраховывался. Сорвать задуманное из-за того, что лишние слова утекли куда-нибудь через английскую разведку, хотелось меньше всего.