Чтение онлайн

– Так. И?

– Зашла речь о Летописи Торбьорна. И я сказал, что там много неточностей и стиль корявый.

– Продолжай. Только потише, а то тут оборачиваются, мы им проповедника слушать не даем.

– Ярослав к этому прицепился.

– Он присутствовал? Продолжай.

– Он мне сказал, что раз я такой умный, так не написать ли мне свою летопись. Я ему говорю – что ж тут такого сложного? Он говорит – вот триста гривен, я тебе заплачу, если допишешь до времен Святослава. И добавил – боюсь, что эти триста гривен ты никогда не получишь.

– Так. Дальше.

– Меня это задело.

– И с тех пор ты…

– Оказалось труднее, чем я думал, но не намного. Уж почти закончил. Пришлось перечитать много разного…

– Боюсь я, Нестор, что разговор шел вовсе не о трехстах гривнах.

Нестор промолчал.

– Боюсь, – продолжал Хелье, – что Элисабет строила тебе глазки, а ты и растаял.

– Хуже, – сказал Нестор.

– Что может быть хуже?

– Князь сказал, чтобы я в детинце больше не смел появляться, ибо по жизни ничем не занимаюсь, и человек я никчемный. Я ему сказал, что, напротив, занимаюсь, и что я летописец. Глупость сказал, понимаю. Но сказал. Вот он и прицепился – напиши, тогда прощу.

– Прощу – за что?

– Застал он нас с Элисабет тогда … мы с ней целовались…

– Листья шуршащие…

Хелье сперва испугался, а затем ему стало смешно.

– Ладно, – сказал он. – Послушаем, чего он там болтает.

Меж тем Бенедикт искусно плел свою проповедь – время от времени добавляя лестную фразу, совершенно невзначай, по адресу – то парижан, то женщин, то короля, вставляя время от времени забавные случаи из жизни.

– Ходил я тут по городу, – разглагольствовал он, – расспрашивал людей. К примеру, сказали мне, что Церковь попустительствует нищим, и что нищие, коим Церковь обеспечивает неприкосновенность, даже платят за это Церкви налог.

По помещению прошел шепот – действительно, слухи такие ходили по городу, но как узнал о них римский проповедник, только вчера к нам прибывший – не на самом же деле он ходил по стратам, расспрашивал прохожих! Да и чего их расспрашивать – не скажут ведь, ибо в первую очередь подумают, что спрашивающий – спьен.

– Не скрою от вас, дети мои – Церковь может и рада была бы обложить нищих налогом, если бы хотя бы часть этого налога можно было бы с них получить. Может в Париже нищие особенные и с радостью расстаются с деньгами, не знаю.

Аудитория захихикала.

– Слов нет – на стратах кругом попрошайки, по страту не пройти. Добрые парижане думают, что попрошайки эти работать не хотят, а денег за день собирают столько, что ремесленнику за месяц не заработать. И подавать им поэтому противно. Есть тут один момент, мне лично не очень понятный. Если, как они утверждают, доход нищих в несколько раз превосходит доход ремесленников, то как же это в Париже до сих пор сохранились ремесленники?

Аудитория засмеялась.

– Рекомендую каждому, – сказал проповедник, – кто думает, что нищие богаче его, стать нищим. А что? Работать не надо, денег прорва. Попрошайничество грехом не является…

Смешок прошел по аудитории.

– Не является, – повторил проповедник. – Ни великим, ни малым. Вон там, у входа, тумба стоит, а в ней прорезь сделана – для пожертвований…

В окружении двадцати охранников на остров прибыл король Анри Первый. Толпа было закричала восторженно, но король, идя ко входу церкви, делал круглые глаза и прикладывал палец к губам, указывая на церковь – мол, не мешайте говорить человеку. Первые ряды, хихикая, передавали это вторым. В самой церкви слегка потеснились, давая королю дорогу. Король – двадцатидевятилетний, стройный, ухоженный брюнет в охотничьем костюме, с римским профилем, скромно встал в углу церкви. Все оборачивались, но он только делал строгие глаза и отрицательно качал головой – парижане были его друзья, и он таким образом просил их, друзей, не перебивать приезжего, а вместе слушать.

Приезжий же сделал вид, что ровно ничего не заметил.

– И на детей мне жаловались – церковь должна детей вразумлять! Так мне сказали. Это мне тоже не совсем понятно. В этом таиться какой-то скрытый смысл, по-моему. Как это – вразумлять? Иди мол, сюда, чадо, я тебя сейчас вразумлю, так, что ли? Ну, стал я добиваться – а что, собственно, дети делают не так. А мне сказали – а Заповедь нарушают. Я их спрашиваю – какую по счету? А они говорят, счета не помним, но это та, в которой говориться, что родителей надо слушаться.

Некоторая часть аудитории засмеялась.

– Нет такой заповеди, – сказал проповедник.

Другая часть аудитории заволновалась.

– Как это нет?

– Да как же!

– Да на прошлой проповеди…

– Есть, – сказал проповедник веско, – заповедь – «Чти родителей своих». Стал я … тише, тише, дети мои … стал я допытываться – что же все-таки имеют в виду родители, когда говорят, что дети у них непослушные. С непослушанием ведь бороться – не забор строить, а проще гораздо. Розгой несколько раз, и всё, и священника для этого приглашать не надо … а то похудеет еще…

Засмеялась аудитория. Какие они там в Риме все – крамольные, едкие, насмешники! Не то, что у нас. Если бы у нас такие проповедники были, мы бы на каждую проповедь ходили.

– Нет, подумал я, здесь что-то другое. И обнаружил, что вовсе это не дети, а вполне уже взрослые люди, желающие жить так, как им нравится! Родителям это обидно, но тут уж ничего не поделаешь – нас такими создал Господь, друзья мои. И лучшее, что вы можете сделать – это одобрить выбор своего чада, да поддержать чадо в минуту трудную. Этим вы сохраните родительское достоинство.

Аудитория закивала, вздыхая, сдаваясь.

– Теперь же хочу я сказать несколько слов о королевской власти. Король у вас, дети мои, вполне приятный мужчина. Нам бы такого. Подождите! – сказал он и поднял руку, хотя никто и не думал ему возражать. – Я скажу вам, чем именно вы недовольны, чем вас ваш король не устраивает. А тем, что нарушает он традиции вековые. И вам обидно.

Аудитория насторожилась. Некоторые, знавшие, что король присутствует в церкви, стали мельком оглядываться и искать его глазами.

– Да, нарушает. Во-первых, он не деспот. Это, правда, совершенно возмутительно! Как я узнал об этом, так и возмутился. То есть как! Король – и не деспот. Помилуйте, это же несчастье-то какое!

Аудитория засмеялась.

– Во-вторых, он о вас думает. Королю не положено думать о своих подданных, что за глупости! Это неприлично просто! В третьих, он собой хорош, и вам обидно – у остальных государств монархи все уроды, как полагается, а у вас вон что. В четвертых, он сам правит государством, в то время как государством должны править воры и мошенники, в просторечии называемые – министры. В пятых, он дал полную свободу менестрелям, а народу хочется развлекаться не песнями, а казнями и повинностями. В шестых, он отдал Бургундию своему брату Роберу, вместо того, чтобы истязать вас налогами на ее содержание, ибо Бургундия сроду себя сама не содержала, а вы все рвались ее содержать. И, наконец, в седьмых, он умный. Это, конечно же, самое обидное.