Чтение онлайн

Лоренцо вытащил из-под робы фолиант.

– Вот это, реверендо падре, – сказал он. – «Есть и другая форма соблазна, еще более опасная. Это – болезнь любопытства. Это она заставляет нас раскрывать тайны природы, тайны, которых мы не в состоянии понять, от которых нам нет никакой пользы, и познавания которых не должен желать человек».

– Каким же образом ты его опроверг, Лоренцо? – спросил Бенедикт.

– С помощью формальной логики, – сказал Лоренцо.

– Расскажи вкратце.

Вкратце у Лоренцо не получилось, а Бенедикту вдруг показалось, что он теряет зрение. Это его перепугало, и он тут же пообещал себе и Создателю воздерживаться, и даже назначил срок – три недели, как минимум. Кроме того, его начало тошнить. Он несколько раз подряд сглотнул слюну, стараясь подавить тошноту. Во рту появился неприятный, горьковатый привкус. Бенедикт оглядел присутствующих – какие у них у всех … неинтересные … лица. Как дети они, честное слово. Уперлись, мол, хочу, и все тут, и никакие аргументы против принимать не собираются.

– … и, следовательно, любопытство не может быть соблазном или болезнью, ибо любопытство есть главная составляющая познания природы. Познание не может быть соблазном, ибо для того, чтобы сделать выбор, как требует Учение, следует знать, в чем этот выбор состоит. Августин настаивает, что настоящая вера исключает познание.

– Не заметил, – сказал Бенедикт.

– Настаивает, – заверил его Лоренцо, входя в просветительский раж. – Если следовать логике Августина до конца, то окажется, что все, что мы видим вокруг нас – чудо, воля Провидения. Пошел дождь – чудо, рука Всевышнего, а вовсе не испарения охладились. Встало солнце – это не само солнце вращается вокруг Земли, а Господь его двигает. Заболел человек – чудо, выздоровел – еще чудо. Взошел урожай на полях – чудо.

– А на самом деле это не так, – подсказал Бенедикт. Ему стало забавно, но боль в левом полушарии и тошнота не позволили ему улыбнуться.

– Конечно, – Лоренцо кивнул, радуясь понятливости нового ученика, а пуще – собственному просветительскому красноречию, благодаря которому эта понятливость выявилась. Если бы мне с ним позволили позаниматься, подумал он, из него бы вышел толк. Он явно неглуп. – Зная, как справедлив и умен Папа Римский, я нижайше прошу…

– Подожди, Лоренцо, – перебил его Бенедикт. – А что же, по-твоему, управляет миром, если не Провидение?

– Законы природы, – отчеканил Лоренцо. Ему нравилось это словосочетание, и он всегда произносил его с оттенком торжественности.

– Эти законы, я надеюсь, справедливы? – спросил Бенедикт.

Лоренцо не понял вопроса, а Альфредо снова побагровел.

– Эти законы следует изучать, – вмешался Доменико, – ибо Господь дал человеку разум.

– Он не понимает! – с презрением и в сердцах почти выкрикнул Альфредо.

– Святой Августин говорит о непостижимых тайнах природы, – попытался продолжить Лоренцо, которого собственная речь интересовала гораздо больше всех этих ненужных вставок и комментариев. Дайте договорить, ведь так красиво получается, устный трактат!

– А ты и Платон, – снова подсказал Бенедикт, – утверждаете, что непостижимого в природе нет, и нужно только как следует изучить справедливые ее законы.

– Да, именно так, – подтвердил Лоренцо. – Из-за нескольких пассажей у Блаженного Августина…

– Чьим именем назван приход отца Доменико, – вставил Бенедикт, указывая рукой (и не поворачивая головы) на стену флигеля.

– Да … именно так … Так вот, – продолжал Лоренцо, терпеливо соглашаясь с глупостями наставляемого, дабы не обижать его, – Из-за нескольких пассажей сегодня совершенно не изучаются бесценные труды Хиппархуса и Аристархуса из Самоса.

– Они оба из Самоса?

– А? Нет, только Аристархус. Хиппархус родился в Никеи.

– Ага, понял. Продолжай.

– А ведь в их трудах истина! Их необходимо изучать.

– Истина? – Бенедикт поморщился, прижимая ко лбу запястье. – Падри … нет ли в доме воды? Пить хочется, сил нет!

Доменико, самый рассудительный, кивнул одному из присутствовавших. Тот, по виду дьякон, встал, и неспешно отправился во флигель.

– Поскорее бы, – сказал Бенедикт.

Ему припомнилась ночь – прелестная ночь, с прелестной же женщиной, и ночь эта была бы еще прелестнее, еще приятнее, если бы не отвратительное пойло! Ну зачем столько пить? А утром – жуть какая! Он проснулся на рассвете, и рядом с ним – красивое, теплое, молодое тело женщины, насупившейся во сне, с детским еще лицом. Он поцеловал ее в нос, и завозился было, планируя перевернуть ее на спину, но к горлу подступил комок, в затылок ударило, он упал бессильно на подушку – и не смог снова уснуть. С огромным трудом поднявшись, он выпил три кружки воды, последнюю приходилось заставлять себя пить, и все равно жажда осталась. Он сунул голову в бочонок, холодные струи неприятно текли по шее, по груди, по спине, не принося облегчения. Женщину пришлось отпустить. Она явно не расположена была лечить его похмелье – большинство путан бесчувственны и жестоки.

– Так что же за истину ты обнаружил у Хиппархуса из Никеи, брат Лоренцо? – спросил Бенедикт.

– Хиппархус привнес в греческие геометрические модели движения небесных тел предсказательную точность астрономии Древнего Вавилона, – объяснил Лоренцо. – Он с невероятной точностью высчитал размеры солнца и луны, и расстояние до них, несмотря на примитивность своих инструментов.

– Все инструменты так или иначе примитивны … А! – вскрикнул Бенедикт. – Простите меня, друзья мои. Ух! Продолжай, Лоренцо … Хиппархус привнес и высчитал. Что же там за истина?

– В этом она и состоит!

– В высчитывании?

– В знаниях, которые нам предоставлены с помощью этого высчитывания.

– Знания сами по себе не есть истина. Бывают и ложные знания, – заметил Бенедикт.

Если меня сейчас вырвет, подумал он, надо постараться, чтобы по крайней мере вырвало на Альфредо. Не люблю такие сочетания – глупость и злоба.

– Ему не объяснишь! – прокомментировал Альфредо. – Вот, Лоренцо это понял!

– Ну, хорошо, а что же за истины обнаружил ты у Аристархуса? – спросил Бенедикт, подавляя рвотный позыв.

– Главный вклад Аристархуса Самосского в естествознание в том, что он доказал обоснованность хелиоцентрических представлений о Вселенной, – сказал Лоренцо.

– Хелио … центри … То есть, солнце в центре? – уточнил Бенедикт.

– Именно! И это на самом деле так и есть! Заблуждения о том, что Земля находится в центре, а вокруг нее все вращается, очень вредны, очень! А ведь так просто – раз солнце больше, значит Земля должна вокруг него вращаться, а не наоборот. Не так ли! И придти к такому заключению можно было только сверяясь с принципами логики Платона, благодаря которым относительные величины Солнца и Земли стали не догадкой, а эмпирическими данными.

– Что это за принцип? – задал вопрос Бенедикт, как прилежный наставляемый. – И что такое эмпирические данные?

– Эмпирические данные? – удивился Лоренцо. – Это … ну … данные, которые … очевидны … нет, которые…

– Это данные, полученные на основе каких-либо наблюдений, – терпеливо сказал Доменико. – Наблюдения могут быть простые, а могут … быть произведены на основе какого-либо эксперимента. Аристотель утверждал, что … э…

– В общем, это данные, полученные с помощью пяти чувств, – резюмировал Бенедикт. – Понятно. Это, конечно же, подлейшая гордыня, поскольку люди, думающие, что вся Вселенная познаваема с помощью этих пяти чувств, косвенно утверждают, что именно столько чувств имеется и у Создателя – то бишь, примитивным языческим методом приравнивают Господа к человеку. Эдак у вас Создатель скоро будет секретарем у доджа работать и с купцов взятки брать. Ладно. Брат Лоренцо, что это за принципы, которые ты нашел у Платона?

– Беатиссимо … – начал было Доменико.

– Подожди, реверендо. Я брата Лоренцо спрашиваю. Что за принципы?

– Принципы?

– Да. У Платона.

Брат Лоренцо засмущался сперва, но быстро собрался с мыслями.

– Принципы эти Платон определил так … – он снова заглянул в фолиант. – «К астрономии следует подходить также, как мы подходим к геометрии – путем задач, и игнорируя то, что в небе, если мы действительно хотим понять астрономию».

Надо бы ожесточить доктрину, подумал Бенедикт, стараясь отвлечься от похмелья. Где же эта сволочь, почему не несет воду? Нарочно меня здесь мучают, что ли? Не исключено. Да, ужесточить. Почему эти шибко любопытные клерики не любопытствуют по поводу женщин или, не знаю, истории древней? Далась им Вселенная! Это ведь хуже, чем прелюбодеяние и чревоугодие – их желание заглянуть в тайны Создателя. Так малолетние дети всегда ищут случая подсмотреть, украсть, и попытаться использовать. Детям запрещают разводить огонь, потому что перво-наперво от разведения огня никакой пользы детям нет, а во-вторых, они ненароком могут пожар устроить. И детей отучают от неразумного любопытства – плеткой. А эти что же? Им всем за тридцать, уж определились и заволосели, они любые новые направления в познании отвергнут, точку зрения не переменят – что же, наверное, только плетка поможет. Но опасно это. Нехорошо. Разрешишь плетку, всем понравится, и будут пороть без роздыху кому не лень, провинности начнут просто придумывать.