Чтение онлайн

Её взгляд привлёк соседский мальчик, шедший от ворот дома Смирновых. Очень уж странный был на нём наряд. Лида увидела это чудо и не смогла сдержать смех. Фёдор Смирнов надвигался на неё с выражением озадаченного банкира на лице, как будто чтото глобальное вычислял в уме и эти расчёты всё никак не сходились.

Несмотря на разгар лета, на его голове не к месту была нахлобучена шапкаушанка, одно ухо шапки лежало по уставу поверх макушки, а второе оттопырилось в сторону, и его шнурок свисал вниз, покачиваясь в такт ходьбе. На детском тельце Федюнчика была надета растянутая, поношенная майка, цветом в девичестве белая, а теперь смесь многих цветов и ни одного из палитры Шишкина или Поленова, сплошь Пикассо, Мане и т. п. Длинные трусы до колен больше напоминали шотландскую складчатую юбку, только чёрную. Резинка на них прослабла, и трусы от этого немного сползли, оголив округлый ребячий пупок. Видок, прямо скажем, смешнее не придумать, но и это ещё не всё. На ногах этого отъявленного самурая были надеты отцовы кирзовые сапоги. Цвет этих сапог от старости превратился в серый. Пересохшая сморщенная кожа, век не видавшая чёрного солдатского гуталина, настолько задубела, что забить в неё гвоздь было бы проблемой. Такая странная обувь исключительно случайно могла заваляться гденибудь в сарае и опять же по странной случайности до сей поры не угодила в печь. А тут, надо же, пригодились. Сапоги болтались на детской ножке, как нечто неприличное в проруби, а выглядели они, больше напоминая лыжи с загнутыми вверх мысами. Голенища чудообуви перехлёстывались с трусами так, что его тоненьких коленок почти не было видно. Как говорится, кавалерийская, очень косолапая походка завершала сельский натюрморт. Лида хохотала от его облика, едва не теряя сознание, и, с трудом подавив очередной приступ смеха, с серьёзными нотками в голосе перешла к расспросам:

— Фёдор, ты это куда принарядился, шапку новую надел? Уж не в район ли поедешь?

— Куда, куда, не в район конечно, я к вам иду на свежину. Папка с мамкой у вас, и я с ними.

— У нас, конечно же, и ты ступай, отведай свежины, вот только скажи мне, откуда у тебя сапоги такие, где достал? Настоящие, кирзовые, как у солдат в армии, красота.

Лида в очередной раз не сдержалась и захохотала, живо представив себе реакцию тех, кто сейчас сидит за столом и затягивает очередную песню. Что с ними случится, когда они узрят эдакого пострела в таком невообразимом прикиде. Куски изо рта попадают, как пить дать. Его отец большую часть года хаживал на работу в кирзовых сапогах, поскольку работал кузнецом в мастерских. Кругом искры, горячие угли, раскалённый металл, а испытанные солдатские сапоги в такой ситуации прекрасная защита, вот и привык. Фёдор, повидимому, собирался к соседям, так же как его отец на работу, тут уж без сапог никак нельзя, от батьки перенял.

— Так, что молчишь, дружочек, откуда сапогито? Уж будь добр, скажи на милость?

Фёдор насупился и делово ответил:

— Да, папке нашему маловаты, мне отдали.

Тут Лида полностью лишилась сил, схватившись обеими руками за живот, и только рукой замахала, указывая Фёдору направление его дальнейшего движения, а сама от смеха едва не валилась с ног.

42

На сабантуе у Володьки Резниченко за «ответным» столом Лёвка, не справившись с самоконтролем, напился в стельку. Редко с ним подобное случалось, но сегодня всё вышло именно так. С самого утра у него както всё не заладилось. Сперва позавтракать не пришлось, спозаранку закрутился, скотину свою обиходил, навес поправил и крышу над сеновалом починил. Потом сходил в ветлечебницу, завёл свою «ветеринарную амбулаторию» и с набором необходимых инструментов аккурат к десяти подкатил к Володькиному двору, у которого сейчас и сидел, не вяжа лыка. Сложность ситуации была в следующем: Брызгину, кровь из носу, нужно было машину во двор ветлечебницы поставить, иначе скандал и увольнение за использование служебного положения в личных целях. Этим грешили многие, и за подобное обычно с работы не увольняли, но был и некий предел, тот самый предел, за которым скандал с последствиями, — это злополучная машина. Лёвка и предположить не мог, что налижется до чёртиков. Поэтому и был с самого начала запрограммирован на то, что машина должна стоять на своём законном месте. Валентина, жена Володьки, конечно же никуда не отпустила бы пьяного Лёву, но закрутилась у свинарника, подстилая свежей соломы прооперированным кабанчикам — какие они у неё были славные, и, любуясь своими питомцами, упустила главное.

— Володька, Володька, ты где?

Лёвка поднял голову над столом и осмотрелся. В глазах двоилось, мысли путались, понять было невозможно, где это он оказался.

— Володька, пошли, мне машину ставить в вееттерринантрную на стойяйтнтку. Где мои ключи, Володька, пошли ставить машшину.

Брызгин, качаясь, как сухая бобылка на ветру, поплёлся в сторону своего газончика. Вдрабадан пьяный, какимто чудом он его завёл и какойто невидимой силой стронул его с места, не понять как, но машина поехала. Места на улице для неё явно не хватало. Виляя из стороны в сторону, социально опасный «газончик» набирал скорость и катил улицей по направлению к ветеринарной лечебнице. Дорога пролегала вдоль берега речки, затем крутой поворот влево через мост и с полкилометра до заветной стоянки.

43

Федюшка вошёл во двор и приблизился к столу, который стоял неподалёку под тенистым орехом. Его достойный демарш оказался козырной фишкой воскресного застолья. В глаза захмелевшим застольщикам сразу бросилась его шапка, которая раньше рассмешила Лиду, следом привлекла внимание чудомайка, трусы и сапогикирзачи завершали парадный гарнитур, что тут поделать, надрывному хохоту всей честной компании не было конца. Один Фёдор ничего не понимал, ему и невдомёк было, что так рассмешило этих странных взрослых. Деловито поддёрнув сползшие трусы, он влез на лавку у стола и потянулся за вилкой.

Всё бы хорошо, приступить к трапезе и делу конец, но взрослые всё не унимались. После нескольких рюмок горячительного им вдруг захотелось развлечься, а лучшего способа, чем подшутить над мальцом, придумать было нельзя. Первой начала мать Фёдора, Ольга:

— Федя, что это ты всё ешь да ешь? Может, повеселишь нас, споёшь, что ли?

Тут же продолжил подначивать сына и сам Евстафий Смирнов, отец знаменитого на всё село Фёдора. Конечно, Евстафий был тоже достаточно знаменит, вопервых, отменный кузнец, мастер каких поискать, а вовторых, такой же знаменитый матерщинник. Ни одной фразы без присутствия в нём крепкого словца из его уст не вылетало. Любимая его присказка давно всем была известна, и ею пользовались как народной мудростью, чтобы оправдать случайно вырвавшееся выраженьице. Чуть что, всякий повторял слова Евстафия: «В нашей кузне лучше остаться без молота, чем без мата, пруты гнуть будет нечем». Кузнец загибал и то и другое весьма отменно. Соседям очень хорошо было известно, что Федюнчик знатный частушечник, и всякий раз выпрашивали у него спеть очередной куплет, а то и два. Взрослых забавляло то, что малыш исполнял частушки, как говорится, повзрослому, не стесняясь выстреливать залпом нецензурщины. Уж хохоту было с избытком, ни дать ни взять юморист и клоун в одном лице.

Откуда такие слова попадали на язык Фёдора, оставалось тайной, но на это есть ещё одна народная мудрость, которая гласит: «Яблочко от яблоньки недалеко падает». В конечном счёте было ясно, что без отцовой школы тут не обошлось. Фёдор слегка покривлялся, прожевал свинину и слез с лавки. Вроде бы больше ничто не препятствовало началу сольного концерта, но солист вдруг задумался, а после раздумий угрюмо проговорил:

— Ага, вам спой да спой, а дядя Коля обещался за мои частушки мне же шею намылить.

— И намылю, чтоб матом не ругался, мал ещё для таких выкрутасов, — с трудом сдерживая приступы смеха, выговорил Николай и вновь расхохотался. Вид певца наблюдателям не позволял расслабиться, шутки так и сыпались, подогревая всеобщее веселье.

— Давай, давай, Фёдор Евстафьевич Шаляпин. Запевай!

Хохот рванул с новой энергией и отнял у шутника последние силы, тот в очередной раз лицом рухнул на руки, скрещённые на столе.

— Какой же он Шаляпин, без фрака и бабочки. Он ШапкинУшанкин.

И вновь истерический хохот сдавил горло шутников. Первым в этой ситуации оттаял отец Федюнчика и, срывая голос, представил артиста:

— Выступает «застуженный артист без публики, из погорелого театра с кудыкиной горы».

Все продолжали ржать, а Фёдор, не мешкая, начал представление.

Одну ручонку он упёр в пояс, другую прижал к затылку и пустился приплясывать вприсядку. Его уродливые сапоги сильно мешали приседать, они невпопад болтались на ногах и плохо гнулись в местах естественных изломов, но артиста трудности не смущали, и он продолжил своё выступление. Первая частушка повергла слушателей в очередной транс:

После припева вновь полагается проплясаться, и Фёдор исполнил этот номер на славу. Вновь руки в пояс и вновь на затылок, между голенищами сапог и трусами сверкнули острые детские коленки. Взрослым надо бы слушать и аплодировать, но им не до того, взрослые вдруг стали не управляемыми детьми и валялись по столу, едва не опрокинув с него посуду. А «застуженный артист» тем временем продолжал поражать публику, действуя без потери темпа, но с учётом самосохранения.

Это был апофеоз, предел, вершина творчества певца, публика в партере неистовствовала. Так написали бы столичные газеты, если бы им довелось наслаждаться этим представлением, но в этот раз им не повезло, лучшие мгновения артиста остались недооценёнными. Зато те, кто слушал, пребывали в полном восторге. Ни один из них в этот момент интервью для прессы дать не смог бы. Потому как от бессилия пребывали в немощи и ветошью валялись по столу, шлёпая по нему ладонями, выражая своё крайнее восхищение.