Чтение онлайн

Глаза старушки покрылись налетом мечтательности.

— Была ранняя весна. Лучи солнца пробивались сквозь оконные рамы. Я была такой молодой, такой юной, — мечтательная улыбка полностью преобразила лицо Елизаветы, и я явственно увидел перед собой симпатичную девочку Лизочку с двумя смешными косичками забегающей в просторные комнаты новой квартиры. — Мы радовались нашему новому дому. Казалось, что вся жизнь впереди. Прошла война, впереди долгое беззаботное будущее. Я сразу познакомилась с Надюшей, соседкой, моей ровесницей из сорок шестой квартиры. Они всей семьей переехали откуда-то из Самарской области. У ее матери умерла двоюродная тетка из Москвы, оставила им, как единственным родственникам, свою квартиру. Там такое счастье было по этому поводу! Ну еще бы — теперь можно было выбраться из маленького городка, родителям найти нормальную работу, Надя бы могла учиться в хорошей московской школе. Мы с ней учились в одном классе. За одной партой, правда, не сидели. Но сильно дружили, вместе во дворе гуляли, на танцы ходили вместе, — на этом моменте рассказа Елизавета Федоровна горестно вздохнула. Я догадался, что здесь речь пойдет о вечном женском соперничестве, и не прогадал. — На танцах, тут недалеко в Кузьминках, я и познакомилась с Володей. Красивый статный парень, про таких говорят — сажень в плечах, искорки веселые в глазах. Он играл на гитаре, был старше меня, учился в университете. Я влюбилась в него как кошка, раз и навсегда. Но на свою беду познакомила ухажера со своей подругой Надей, — еще один горестный вздох. — Ну как познакомила, он пришел ко мне в гости, с цветами, с конфетами шоколадными для моих родителей, кольцо купил, чтобы предложение сделать, уже дату свадьбы мы обговорили, как вдруг в нашем подъезде — вот прямо тут возле двери он столкнулся с Надей. Просто столкнулся и, как пишут в дешевых романах, «их глаза встретились». И я сразу поняла, что свадьбы не будет, — тут Овсянникова печально улыбнулась, — точнее, свадьба будет, но не моя…

— Все это, конечно, очень интересно, но при чем тут Ольга Большакова? — перебил я старушкин рассказ.

Ей, наверное, некому рассказывать свою душещипательную историю, но у меня сейчас не было ни времени, ни желания выслушивать ее исповедь.

— Подождите, сейчас и до Ольги дойдем. Я потому вам так все подробно рассказываю, что все это напрямую связано с Большаковыми. Так вот, их глаза встретились. Надя была писаной красавицей — ярко-голубые глаза, пшеничная коса до пояса. Устоять перед ней, конечно, было сложно. Ольга очень на бабку была похожа. Тоже красивая, но счастья ей это не принесло. После того дня вся моя жизнь переломилась на две части — на до и после их встречи. Володя прибегал, меня успокаивал, говорил, что любит Надю, жить без нее не может, чтобы я не расстраивалась, нашла себе другого мужчину. И Надя плакала под дверями, умоляла простить их и зла не держать. Я месяцами не вставала с постели, плакала навзрыд, ничто успокоить меня не могло. Отец мой к тому времени уже помер, а мать с лица даже вся сошла, за меня так переживала. Решила отправить к дальней родственнице в деревню под Рязань на лето — нервы подлечить. Я же, когда приехала, узнала, что свадьба у Нади с Володей уже состоялась, и аккурат в тот самый день, что мы с Володей планировали — 15 июня. Я же была в полной несознанке, ходила и говорила, как робот. Мамина тетка в деревне, где я остановилась, все меня чаями поила-отпаивала, травки лечебные заваривала. Я же когда приехала домой, когда узнала, что мой ненаглядный женился на моей подруге — вот верите, нет, ни единой слезинки не проронила. Внутри меня как будто что-то умерло. Я же знала, что все равно не будет им счастья. Вот никому не рассказывала я, а вам, Иван Андреевич, покаюсь, из-за меня все беды у семьи Большаковых, заказала я голубков… — Бабулька шмыгнула носом.

— Как это заказали? Кому? Киллеру? — Я, как охотничий спаниель, сделал стойку на дичь. Бабулька Овсянникова нашла киллера шестьдесят лет назад? Убила разлучницу-подругу и изменника? Это уже интересно.

— Да нет, какому киллеру? Тут все гораздо серьезнее, — бабулька нервно мяла кружевной платочек в руках, — если бы киллеру, можно было бы что-то изменить. Нет, я пока в деревне в себя приходила, меня моя двоюродная тетка привела для лечения к бабке одной, которая травки заваривала, хворь из людей выводила. Рассказала я той бабке все как на духу, что со мной случилось, почему мне жить не хочется и как мне плохо. Она внимательно выслушала и сказала, что может мне помочь вернуть любимого. Но нужна будет моя помощь. Я так Володьку любила, что была в тот момент готова на все — в ад войти, все горячие сковородки облизать, свою душу бесплатно отдать за единственный миг женского счастья. Для меня, члена комсомола, партийной активистки, никакой магии-шмагии не существовало. Но если была хоть одна-единственная надежда вернуть милого, я была готова на все. Ох, ох… — Федоровна, уже не таясь, сидела и вытирала кружевным платочком слезы. — За свои услуги я отдала деревенской ведьме золотое колечко, подаренное Володей, все равно оно мне было ни к чему. А если, как обещала бабка, он вернется, то подарит новое. Так рассуждала я. Тетке и мамке можно было бы соврать, что на огороде кольцо потеряла, все равно они бы не спросили. Пошептала что-то бабка над моей головой, отдала маленький сверток с какой-то шерстью, иголками. Сказала, самой не разглядывать и не разворачивать сверток, а как можно скорее отнести всю эту напасть в дом, где живут вместе Володя с Надей.

Меня эта фантастическая история уже всецело поглотила. Магия может быть напрямую связана с циклами полнолуния и все это может быть связано с сегодняшними смертями девушек. Или, может, это совсем другая история?

Сделав глоток горячего чая, Овсянникова продолжила:

— Вернувшись домой, я всячески принялась делать вид, что у меня все хорошо, все замечательно. Не хотелось нервировать мать. И как-то в субботу я без звонка, без приглашения отправилась в гости к Надежде и ее мужу. Наши соседи, Надины родители, вовсю рассказывали, как же повезло их красавице дочке выйти замуж и сделать такую хорошую партию. Володя Большаков был из хорошей интеллигентной московской семьи. Его отец был достаточно известным профессором, писал научные труды, преподавал в столичном вузе. Они все жили в просторной квартире в Черемушках. Сейчас бы сказали в элитном доме, а для меня трехкомнатная в сталинке после наших клетушек показалась вообще раем. Когда в свое время Володя познакомил меня на правах невесты со своими родителями, я поражалась и высоченным потолкам, и лепниной на стенах, и даже постоянной горячей воде в кране — немыслимая роскошь даже для коренных москвичей. Так вот, я приехала в гости, прихватив с собой ведьмовский «подарочек», позвонила в дверь. Открыла мне Антонина Леонидовна, сколько лет прошло, а я до сих пор помню ее изумленное выражение лица. Мама мне рассказывала, что, когда я была в деревне, Антонина даже несколько раз приезжала к нам домой, пыталась поговорить со мной, объясниться за своего сына. Хорошая она женщина была, добрая, совестливая. Так вот, открыла она мне дверь, всплеснула руками: «Лизонька, ты ли это?» Да, узнать меня теперь стало трудно. Из веселушки-хохотушки с тонким станом и красивыми локонами я превратилась в высохшую старуху с потускневшим взглядом и унылым выражением лица. Жизни я не видела без милого, и жить мне в неполные девятнадцать лет не хотелось. Я молча кивнула, отодвинула плечом Антонину и влетела в общую комнату-столовую. Вся семья Большаковых сидела за обеденным столом. Как сейчас помню красивый фарфор, кружевные салфетки. Профессор столичного вуза мог позволить себе не экономить, и увидела расширившиеся от ужаса глаза моей подружки. Рядом с ней сидел Володя, который, казалось, стал еще краше и милее. Я устроила самую настоящую фирменную истерику. Я кричала, заламывала руки, проклинала их на все поколения. Говорила, что пусть Володя и все его семейство навсегда будут прокляты, не будет им никому счастья после того, что они со мной сделали. Антонина Леонидовна и Петр Михайлович пытались меня успокоить, предлагали какие-то капли, что-то успокоительное. Я же была в каком-то яростном забытье, наконец приехавшие врачи вкололи мне убойную дозу успокоительного, и мое сознание улетучилось. Но перед этим я успела вложить маленький сверток в карман висевшего в прихожей дорогого драпового пальто Надежды.

Старушка снова замолчала и принялась сосредоточенно размешивать уже остывший в чашке чай.

— Пришла я в себя уже в больнице. Возле кровати сидела моя уставшая заплаканная мать. Петр Михайлович не стал писать заявление в милицию, хотя меня могли привлечь хотя бы за хулиганство. Я помнила как в тумане, что вроде бы била у них в квартире дорогую фарфоровую посуду, пыталась крушить мебель. Большаковым не хотелось выносить сор из избы, хватило им одного скандала, и, подключив свои столичные связи, меня поместили для лечения нервного срыва в специализированную клинику. Нет, не в психушку, в обычную клинику, — поспешно добавила Овсянникова, видя как вытянулась лицо у ее невольного гостя. — Я пролежала там несколько недель, и состояние мое улучшилось, под влиянием лекарств, или все-таки молодой организм дал о себе знать, но мне стало намного лучше. Навещала меня в больнице только мама, но мне никто и не нужен больше был. Когда я вернулась домой, то сразу заметила странное поведение наших соседей, родителей Надежды. Они были очень подавлены, неразговорчивы. Было сложно, но информацию в мешке не утаишь, тем более в таком тесном городе, как Москва. Через несколько дней после моего грандиозного скандала с битьем посуды и мебели все семейство Большаковых в полном составе отправилось на дачу. Нужно было еще обкатать новый автомобиль Володи, роскошную «Волгу», которую подарил на свадьбу сыночку старый профессор Петр Михайлович. Володя сам был за рулем, и, как говорят свидетели, была абсолютно пустая дорога, ровная трасса, всего в двадцати километрах от Москвы по Киевскому шоссе, как их новенький, только что сошедший с конвейера автомобиль врезался в бетонное ограждение. Петр Михайлович и Антонина Леонидовна погибли практически сразу, мгновенно, Надю хирурги буквально по кусочкам собирали, она в реанимации пролежала около недели, лобовое стекло разбилось, и все осколки впились в ее лицо. Тогда не было в Советском Союзе такого понятия, как пластическая хирургия, и наши врачи только пытались спасти ее жизнь. На порезы на лице никто и внимания не обратил, но когда ее выписали из реанимации, оказалось, что все порезы воспалились, произошло нагноение кожи. Все лицо Надежды оказалось обезображено, от щеки до щеки красовались ужасающие шрамы, которые невозможно было ни удалить, ни замазать. Из чудесной красавицы Надя превратилась в ужасающее чудовище. Плюс ко всему после всех операций у нее начались проблемы с ногами, но она держалась, несмотря ни на что. Даже поддерживала своего мужа. Оказалось, что на момент аварии она была уже беременна, и лишь чудом не потеряла ребенка. Я тогда узнала, что на момент катастрофы она была одета в то самое драповое пальто, где в кармане лежал злополучный сверток. Самое удивительное, что сам виновник аварии Владимир вообще не пострадал.

Из искореженного автомобиля достали два трупа, Надю в ужасающем состоянии, истекающую кровью, и Володю без единой царапины. Он вообще не пострадал, ни одной шишки, ни одного синяка — вот как бывает. После всего случившегося он чуть с ума не сошел, если бы не поддержка Надежды, он тоже, возможно, оказался бы на Троекуровом кладбище, рядом со своими родными. Смерть родителей, косвенной причиной которых он стал, вечное уродство бывшей красавицы жены — все это подкосило Володю. Он стал пить, и не просто пить, а злоупотреблять этим. Вы меня спросите, была ли я счастлива после этой трагедии? Нет, конечно, мне было всего девятнадцать лет, глупенькая молоденькая дурочка, если бы я могла все изменить… Я только хотела любви, очень хотела, а погубила всю семью. Но на этом их беды не закончились. Я же никому не могла рассказать о злополучном свертке, даже мать меня бы не поняла. Я пыталась объяснить все нелепым совпадением, гримасой судьбы, но в глубине души я знала настоящую правду. Тем более, что по всему району ходили слухи о моем скандале, многие шушукались, что именно я прокляла Большаковых. Так, наверное, оно и было. Володя после смерти родителей запил по-черному, Надя в плачевном состоянии очень тяжело переживала беременность, перебралась обратно к родителям в соседнюю квартиру. Мы с ней, даже столкнувшись на площадке, не здоровались, не разговаривали. У нее был жуткий токсикоз, она постоянно сильно нервничала, с перекошенной физиономией даже не могла выходить из дома. А ведь такая красавица была… Сережку она родила в марте шестьдесят третьего. Роды проходили очень сложно, от мужа поддержки не было никакой, он к тому времени вообще превратился в хронического забулдыгу. Из профессорского дома все пропил, продал мало-мальски ценное, а потом нарвался на аферистов, потерял и роскошную квартиру. За бутылку подписал дарственную на какого-то прощелыгу и все, оказался на улице. Приходил в пьяном виде к тестю и теще, те его спустили с лестницы, вызвали участкового. Даже пару раз Володька стучался ко мне, просил занять полтинник на бутылку. Я смотрела на заросшего пьяного бродягу и не видела в нем черты человека, которого когда-то так преданно любила. Мать моя говорила, что Господь отвел, а то бы я вышла замуж за алкаша. Но меня мучила совесть, я до сих пор считаю себя виновной во всем случившемся. После рождения Сережки Надя совсем слегла, никак не могла восстановиться после родов, а через пару лет тоже скоропостижно скончалась. Володька к тому времени бомжевал тут на районе, и в какой-то пьяной драке из-за бутылки его порезали. «Скорую» бродягам никто не вызвал, и он истек кровью практически на улице, полной людьми. Вот так-то.

Старушка опять принялась утирать слезы руками.

— Сережу воспитывали родители Нади, Семен и Татьяна, я чувствовала свою вину перед подругой, предлагала свою помощь, но они сторонились, помнили мои глупые слова и проклятия. Дед с бабкой Сергея умерли тоже практически одновременно, с разницей в пару дней, когда Сережке было лет семь. Других родственников у мальчонки не нашлось. Его забрали в детский дом. Хорошо, что он оказался прописан в этой квартире. Семен в свое время подсуетился, все имущество на Сергея оформил. И когда Сергей достиг совершеннолетия, вернулся из интерната, то поселился здесь, в своей квартире. Квартира долгое время стояла пустая, закрытая, а то вдруг я как-то увидела, молодой симпатичный парень дверь открывает своими ключами. Я бдительно поинтересовалась, кто он такой. А он оборачивается — мамочки мои. Стоит вылитый Володька, только глаза мамины, Надькины, красивые голубые. Я его сразу признала, чаем напоила, сказала, чтоб заходил ко мне по-соседски. Я к тому времени давно одна жила. Не сложилась у меня как-то личная жизнь — ни мужа, ни детей не нажила, родители умерли, и я одна как перст осталась. Из родственников только внучатый племянник иногда только захаживает, и стала я присматривать за Сережкой.

Мне стало очень жаль эту уже старую, но до сих пор надеявшуюся на лучшее женщину. Из-за одного глупого поступка, совершенного в далеком прошлом, она всю жизнь корила и ругала себя. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, было видно, как тяжело дается Елизавете Федоровне этот разговор. Было до сих пор не понятно, почему старушка решила с такой легкостью открыть свою душу перед впервые увиденным ею мужчиной. Может, сыграла роль моя должность в следственных органах или просто Овсянникова устала все носить в душе. Не плохой, по сути, человек, она всю жизнь лелеяла и хранила в душе чувство вины перед всей семьей Большаковых. Возможно, и замуж потому и не вышла, и детей не завела, что пыталась таким образом наказать себя за случившееся. Я, конечно, не маститый психолог, но здесь и без соответствующего диплома было видно, как человек страдает и как надоело Елизавете все это хранить в душе. Сейчас уже сложно сказать, было там проклятие или нет. Я был абсолютно далек от всякой мистики. Возможно, просто произошла автомобильная авария, и вины Овсянниковой здесь абсолютно нет. Но она считала иначе.

Именно авария стала катализатором всех бед в семье Большаковых, и в тот самый злополучный день несчастья посыпались на Володю и Надю, как из ящика Пандоры. Подумать только, столько лет прошло — и, действительно, никому об этом Елизавета Федоровна не могла рассказать. Засмеют и в дурку упрячут. Помощь психолога в данном случае была бы вполне необходима.

Старушка продолжала рассказывать историю своих соседей размеренным спокойным голосом, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Я пыталась помочь Сергею, поддерживать его. Хотя бы в память о его умерших родителях, но он сторонился меня… Жизнь в детдоме оставила на нем очень явный след. Именно там он связался с плохой компанией. Сначала они просто курили, хулиганили, а потом молодых парней поймали на краже. Сергею дали два года, я носила ему передачи в тюрьму. Мне больно было видеть, что внук интеллигентного Петра Михайловича и честного трудяги Семена Ивановича оказался за решеткой. И, скорее всего, из-за меня. Я даже ездила в ту самую деревню под Рязанью, хотела поговорить со старой ведьмой, заставить ее все исправить, отдать ей все мои деньги. Если надо было, я была готова даже продать эту квартиру, лишь бы остановить проклятие. Но сказанного и сделанного было уже не вернуть. Оказалось, что ведьма уже много лет как умерла, и сделать ничего было нельзя. После выхода из тюрьмы Сергей одно время завязал, устроился даже на работу в соседний магазин. Хороший был парень, спокойный, но непутевый какой-то. Женился даже на Людке, но она его все пилила, что денег не хватает. Пилила-пилила и допилилась, Сергей в том же магазине, где работал, кассу обчистил, да так неудачно, что его сразу же поймали. Дали уже семь лет. Как только его посадили, Олька у них с Людкой родилась. Но дочь отца почти и не видела. Когда он вернулся, она уже в школу пошла. По сути, для него она была совершенно незнакомый ребенок. Даже на встречи Людка ее не брала, отцу только фотографии показывала. Но не разводились они, Людке квартира очень нужна была, да и куда она пойдет с ребенком? После отсидки Серега никуда устроиться не мог, справка об освобождении закрывала все пути для него. А дома скандал за скандалом. Людка голосистая такая, что, как начнет орать, всем слышно. Через каких-то своих знакомых Сергею как-то удалось получить место охранника в какую-то фирму. Всех-то делов было, что сидеть на стуле у входа и сканворды разгадывать. Его и взяли по блату, кто же захочет с уголовниками работать? Деньги стал домой приносить, его Сергеем Владимировичем все принялись величать, и Людка ненадолго заткнулась. Он ей даже тряпки фирменные принялся покупать, дочку приодели как картинку. А потом грянул этот кризис гребаный. Вот тогда впервые я и увидела Серегу пьяного. Он раньше все на себе тащил, работать пытался, семью содержал, а тут домой я из булочной возвращаюсь — смотрю, матерь Божья, а сосед-то мой уже того, на бровях еле тащится. Да и не вечером, как обычно, а часа в два. Пожаловался мне, что с работы его уволили. Фирма их накрылась, всех сотрудников на улицу пинком под зад выгнали. Вот он с горя и нализался. А Людка в тот день, в обед, не одна была, хахаль к ней захаживал. Дочку в школу отправит и сидит морду себе марафетит, мужика чужого поджидает. А со своего только денег и нужно было получить. Тогда Серега впервые Людку и ударил, и мужика ее с лестницы спустил — визгу было на весь подъезд. Татьяна Семеновна из сорок второй квартиры участкового вызвала, думала, убьет он свою шалаву. Людка-то при живом муже не церемонилась, гуляла, где хотела и с кем хотела, даже не стесняясь дочки. А Ольга росла прямо красавицей писаной, очень на бабку свою покойницу Надежду была похожа. Глазеньки голубые, волосы пшеничного яркого оттенка, даже мамкины ухажеры начали на Ольгу заглядываться. А Люда дурища такая, не хахалей своих выгонять, она принялась дочку учить, за космы по квартире таскать, типа чтоб жопой не крутила, мужиков у матери не отбивала. В такой вот момент воспитания и вернулся с работы в поддатом состоянии Серега. Мужик чужой сидит в трусах на его кухне, улыбается, а жена единственную дочку за волосы таскает. Ольгу он любил, хотя никогда и не говорил ей этого, пахал постоянно как проклятый. А как увидел он такую картину, как пелена на глаза. Мужику он вмазал, и Людке перепало. Участковый приехал, сделал Сереге внушение, что так нельзя, и укатил. А мужик — Людкин хахаль — какой-то крутой оказался, связан с криминальными бандитами, они на следующий день поймали во дворе Серегу и все косточки ему пересчитали, месяц в больнице отлеживался. Ольга его там только и навещала, а когда вернулся домой, увидел, что Людка собрала свои вещи и сбежала, даже записки не оставила, на словах Ольге передала, что ее отец — неудачник и импотент, и жить она с ним не собирается. Даже дочку свою не забрала, Ольге тогда уже лет шестнадцать было, она уже все прекрасно понимала и тоже не рвалась с мамашей жить. Вот так они вдвоем с Серегой и остались.

Овсянникова снова тяжело вздохнула и продолжила свой грустный рассказ:

— После ухода жены Сергей совсем сдал, пить стал не просыхая. Ольга после школы крутилась, как белка в колесе, то официанткой устроится в уличное кафе, то возле метро флаеры раздает. Деньги зарабатывала и на себя, и на отца-алкоголика. Часто приходила ко мне, плакала вот тут на кухне. Я-то одна почти всегда, иногда только племянник заглядывает. Так он не ко мне, а к квартире моей присматривается все. Ольга вот и племяшу моему жаловалась на отца. Дома ни копейки нельзя было оставить — все пропивалось буквально за минуты. Сергей из дома вынес все более-менее ценное, Ольга в свою комнату замок поставила, а то даже ее кофточки-юбочки Сергей умудрялся в секонд-хенд отдавать. Ольга работала как проклятая, каждую копейку откладывала, мне рассказывала, что хочет в университет поступать, но там деньги нужны для этого. Мечтала, что не такая жизнь у нее будет, что нужно лишь чуть-чуть подождать. — Овсянникова горестно вздохнула. — Нет, не дождалась Ольга. Ей при ее природной красоте достался ум прадедушки — профессора истории, очень хотела на исторический факультет поступить. Все свободное время книжки читала по античности. Я ее подкармливала, денежек давала…

Елизавета Овсянникова печально опустила седую голову и принялась задумчиво разглядывать цветочки на выцветшей старой скатерти.

Я подождал минутки, а затем нетерпеливо кашлянул.

Овсянникова вскинула голову, в мгновение ока сделавшись похожей на маленькую остроносую птичку.

— Бедная Оленька, это я во всем виновата. Не уберегла девчонку, — принялась причитать старушка, быстро раскачиваясь из стороны в сторону.

Я увидел, что у нее началась форменная истерика. Видимо, горестные воспоминания совсем раскачали и так слабую нервную систему старушки.