Чтение онлайн

— Эй, ты ведь не этого хочешь.

Голос, уже не такой властный, выдавал Майкла. Он это знал.

— Думаешь?

Кларисс безжизненно улыбнулась. В глазах — пустота, с которой он так легко играл, не сознавая беспомощности создателя перед собственным творением.

Майкл не мог признать, что от него ничего уже не зависело. Он не был властен даже над собственным телом: кость хрустнула, и он упал, крича и хватаясь за осеннюю пустоту. В крике оба слышали боль сломанного тела и сломленной воли. Рука, подрагивая, коснулась грязно-зелёного пятна на штанине. Майкл старался не думать о белых обломках, засевших в лохмотьях плоти. Только на них теперь держался ошметок тела, бывший когда-то ногой.

— Вот видишь, ты хотел летать, а теперь даже ходить не можешь, — констатировала Кларисс, оглядываясь на узловатые крылья за спиной. Чёрные волны перьев дрожали. Но не от ветра.

Майкл впервые за долгое время внимательно глядел на Кларисс. Впалые щеки. Кости на запястьях проступали слишком отчётливо — как тогда, когда они нашли её. Майкл угадывал знакомую слабину, как отец инстинктивно ощущает усталость ребёнка.

Даже сейчас, когда Майкл наконец знал финал этой не слишком умело написанной пьесы, он ощущал гордость. Всесильность.

— Не было никогда демонов. Но ты не верила. Потому и проиграла. И мы оба выиграли… больше, чем можно представить.

— Оно того стоило.

— Этого ты не знаешь.

Майкл стиснул зубы. Холод объял его от кончиков пальцев до пояса. Кларисс слышала хлюпанье крови, толчками выплескивающейся на раскрошенные камни, утопающие в грязи.

Девушка сглотнула, пытаясь избавиться от неожиданного кома в горле. Вытянула нож из-за пояса. Бинт на предплечье ослаб. Рука, сломанная Майклом, начинала тупо болеть. Вздох. Майкл отпрянул — ему только казалось, что он смирился.

Девушка сделала решительный шаг и присела рядом. Шелест прижавшихся к спине крыльев. Будто она не хотела пугать Майкла.

Его пальцы стали сально-белыми, а взгляд не успевал за её движениями. Майкл видел лишь чёрный силуэт. Угадывались костяные изгибы крыльев, которых он столько раз касался.

— Пора перестать пытаться, знаешь?

В её зелёных волчьих глазах он видел прежнюю боль, граничащую со слабостью. И усталость, толкающую к грани.

Лезвие полоснуло по руке. Ржавая листва покрылась кровью.

Оранжевая самоуверенная надежда. Слепое движение. Майкл перехватил руку, не давая ножу вновь коснуться себя. Знакомое прикосновение. Чужая сила тела и отчаяния, ему более не подконтрольных.

— Ты не убьёшь меня. Никогда не была на это способна.

— Ты никогда меня не знал. И не хотел знать.

Ладонь крепче сжалась на запястье. Нож подрагивал.

Пара неуловимых для Майкла движения. Он закричал вновь. Сломанная кисть повисла, вырванная из суставов.

— Что ты будешь делать, а? Что? — требовал он ответа. Решительно и без права ослушания, как тогда, когда она ещё боялась поднять голову, чтобы не увидеть бесстрастно-жестокое лицо.

— Я — ничего.

Стальной росчерк. Кровяные разрезы проступили на груди и левой ноге.

— Как ты и учил.

Рык где-то за её спиной и огромными плотными, словно искусственными, крыльями. Комья буро-чёрного меха медленно выступили из-за камней и остовов деревьев. Животная воля едва сдерживала напряжённые мышцы.

Зрачки Майкла расширились. Он пытался сосредоточиться. Истина, которую он, унижая и калеча, втолковывал своим подопечным: контролируй себя, не показывай страх.

Кларисс усмехнулась, возвращая презрительный взгляд, полученный ещё тогда.

Майкл вновь посмотрел на девушку.

— Да, я провалил экзамен, — он скривил потрескавшиеся губы. Между зубами сочилась кровь. — Но ты усвоила всё, чему тебя учили. Я тобой горжусь.

— Ты всегда был сумасшедшим, Майкл.

Они оба заметили, каким чужим выходило у неё это имя. И лишь она знала, сколько мечтала о дне, когда сможет произнести его без страха.

Рык. Кларисс обернулась, чтобы оказаться лицом к лицу с волком, стоящим ближе остальных. Бурые разводы на морде дёргались от оскала.

Волк бросился на Кларисс. Рука сжала жёсткую шерсть. Нож вгрызся в горячее тело. Оно опустилось в грязь. Хищник от природы умирал у ног хищника поневоле.

Острие ножа во тьме указало на Майкла. Кларисс впилась взглядом в развалины, заполнившие, казалось, весь мир. Они безжизненными сталактитами свисали с краёв земли, окружённой мифической бездной.

Грудной хрип. Сдерживаемый стон уходящей жизни. Кларисс закрыла глаза. На шершавом фоне криков и мясистого чмоканья клыков она различала шуршание. Шуршание сжимаемой ладонью листвы. Мгновенное сомнение вспыхнуло жёлтым — и утонуло в черноте перьев, которыми обросла душа. Листья высыпались из разжавшихся пальцев.

Кларисс отрешённо пошла прочь. Хриплые стоны позади умерли, но ощущения свободы не принесли.

Она плотнее запахнула полы грубой куртки. Шаги становились всё увереннее, превращаясь в поступь хищника. И теперь, направляясь в неизвестность, к которой она не стремилась, Кларисс спрашивала себя, стоило ли оно того. Определённо — стоило.

Здесь, в центре грохочущей улицы, ему уютнее всего. Люди-электроны, несущиеся по тоннелям-звеньям цепи. И конец пути тоннелей — лишь промежуточная станция. Ему кажется: никто не видит, что выхода может и не быть. Безумный лабиринт микросхем и непогребённых душ.

Сумятица лиц, на которых он улавливает все оттенки: ненависть, страх, надежду, ощущение собственной бесполезности. Это единственное, что отличает людей от батареек. Использовал, вбросил, вставил новые. Использованные люди-батарейки его пугают…

…Он засунул руки в карманы и быстро пошёл вниз по улице. Чернота ночи в городе-развалине пахла раствором, которым обрабатывают ношеные вещи в магазинах. Пахла гнилой рыбой корейского квартала и духами, больше похожими на дешевую русскую водку. Запахи постепенно слабели, стирались по мере того как он продвигался к Аврасии. Рука потянулась за сигаретой во внутреннем кармане плаща, но он вовремя остановил себя. Он выкурил сегодня слишком много. Тем более, что ещё одна сигарета ничего не изменит. Он, словно в детстве, взъерошил волосы, пытаясь отвлечься.

Блики вывесок и витрин вечно открытых магазинов с вечно зевающими продавцами рушились на мокрый асфальт. Опущенные головы, торопливые шаги и молчаливо смирение. Изредка он видел перед собой другие лица. На этих лицах — истершиеся впечатления прошлой жизни, как биты ненужной и утраченной информации. Казалось, он может затеряться среди них — чужих глаз с отблесками веры в несуществующее единство толпы.

Пальцы перебирали мелочь в кармане. До встречи оставалось ещё полчаса — достаточно, чтобы прогнать лишние мысли. Во время работы нельзя позволять себе думать о чём-то другом. Правило номер три. Собственные правила он не нарушал.