Чтение онлайн

Я выдыхаю по необходимости, мои легкие пылают, мое сердце изо всех сил пытается найти ритм. От неожиданности я задыхаюсь от пузырька воздуха, и я кашляю, чтобы избавиться от него. Я ожидал, что тренер сегодня надерет мне задницу после того, что я натворил, но теперь я почти уверен, что меня убьют. Неприятно прочищая горло, чтобы выждать время, я смиряюсь с тем фактом, что со мной покончено, и смотрю на него с полным недоверием и ужасом. По общему признанию, сейчас я боюсь.

— Я не трахаю твою дочь, — автоматически выпаливаю я. Из-за недостатка предусмотрительности я плохо подбираю слова. Что еще хуже, так это то, что мой голос даже отдаленно не правдоподобен.

Опасная улыбка, играющая на губах тренера, становится еще шире, и он качает головой.

— Ложь сделает все еще хуже.

Я в это не верю. После этого на Земле нет абсолютно ничего, что могло бы ухудшить сегодняшний день или даже эту ситуацию.

Слабость за слабостью нарастали с сегодняшнего утра, образуя мучительную смесь страха, которая была передана мне одним махом, чтобы вселенная могла в последний раз посмеяться перед концом семестра.

Во-первых, я проснулся от сообщений, сообщающих мне, что никто из моей семьи не будет сегодня на моей игре, несмотря на их обещания. Хотел бы я сказать, что был удивлен, но это не так. Разочарован — да, но в этом нет ничего необычного. После того, как дедушка ушел, стал редко видеть Катю, маму или Монику на трибунах, наблюдающих за мной. Это случалось только тогда, когда я тащил их туда. Просто потому, что я привык к этому, не означало, что это было менее отстойно.

Затем последовал разговор в раздевалке. Удивительно, но в первом тайме все шло хорошо. Вместо того чтобы быть придурком, тренер на самом деле был добрым, предлагая слова искренней поддержки без каких-либо подсознательных или целенаправленных замечаний. Это был разительный контраст со вчерашним днем, и какое бы скверное настроение у меня ни было, оно рассеивалось по мере того, как мы подходили к концу его напутственной речи. Потому что после его речи наступает речь капитана, и это я.

За исключением того, что это был не я. Вместо того, чтобы жестом предложить мне встать в центр, он схватил Родни. Мистер, блять, «самый ценный игрок», Джефферсон Родни.

Сказать, что я чувствовал себя опустошенным, было бы приуменьшением, но я был полон решимости продолжать в том же духе, чтобы к концу игры получить «Ты настоящий самый ценный игрок» от тренера и Дагера. Мое выступление показало бы Родни — и это было бы после операции на колене, что сделало бы его еще более впечатляющим и это было бы великолепно.

Третье «пошел ты» от вселенной прозвучало вскоре после начала второй четверти, когда Херик, спотыкаясь, вышел вперед как раз в тот момент, когда я начал наш третий период. Защитник соперника ударом в нос вдавил меня в землю, и мое больное колено приняло на себя основную тяжесть его веса. Еще до того, как я встал, я понял, что что-то не так. Связка защемилась и пульсировала так, как не пульсировала уже некоторое время. Никакие действия с моей стороны не могли скрыть нестабильность в моей ноге.

Такерсон занял мое место во время нашей следующей перестановки в атаке, и с этого момента мы потерпели неудачу. Я не говорю, что это его вина, но мы были наверху, когда я играл.

Я точно знал, что мы проиграем после третьей четверти, и если это мучительное осознание было недостаточно плохим, то, что произошло за две минуты до окончания игры, было таковым.

Это было, когда меня выгнали.

Куинн упал на землю в ужасающем подкате, который заставил всех на стадионе ахнуть от шока. Когда Родни пренебрег маршрутом для этой игры, не справился со своей гребаной работой, которая заключается в защите Куинна, который поймал мяч, я потерял контроль. Я и так был слишком туго натянут, день ото дня меня избивали до полусмерти, и это стало последней каплей.

Это было похоже на взрыв. Агония и ярость, сжатые внутри меня, вырвались наружу и осветили весь мой мир оттенками безудержной муки. Нити, которые поддерживали во мне рассудок, были разорваны, и я пришел в ярость.

Адреналин позволил мне проигнорировать свою травму и ворваться на поле, отбросив Херика в сторону, когда он отчаянно бросился останавливать мое неистовство. Мой взгляд был прикован к Родни, который бежал трусцой к своему побежденному товарищу по команде. Я повалил его на землю. И вот так просто я позволил своему телу взять верх, проявив свой гнев физически, потому что был уверен, что от этого мне станет лучше. Не имело значения, что моя кинезио-лента развязывалась или что мое колено распухло и кричало, чтобы я был добр к своему телу. Я видел только красный, и пока этот цвет не исчезнет, я не остановлюсь.

Жаль, что до этого не дошло. Меня оторвали от Родни и исключили из игры, мое положение в университете сразу же было поставлено под сомнение.

Так что да, вы могли бы сказать, что у меня был чертовски ужасный день, и, очевидно, я плохо это воспринял. Но это прямо здесь, это откровение от тренера, должно быть, одна из худших вещей, которые когда-либо случались.

— Как вы узнали? — я задыхаюсь, мое лицо горит от стыда за то, что меня поймали.

— Ты спрашиваешь так, как будто пытаешься это скрыть.

И вот тогда он рассказывает мне все, что знает, как человек, раскрывающий свои карты во время игры в покер. Он потчует меня всеми предательскими знаками, подсказками, которые мы с Гретой опрометчиво оставили. Мои ушибленные костяшки пальцев белеют от того, как сильно я вцепляюсь в подлокотник своего сиденья, желая, чтобы он приземлил меня. Я в нескольких секундах от того, чтобы оставить в стене дыру в форме Отиса.

— Я все это знаю, — ворчит тренер, морщины на его лице выражают разочарование, — и все же я не расстроен тем фактом, что вы двое вместе. Все, что я хочу знать, это почему ты дурачился с моей дочерью и не имел порядочности сказать мне об этом. Я знал это уже некоторое время. Я просто ждал, когда ты что-нибудь скажешь, так как знал, что она этого не сделает.

Шокирован. Ваша собственная дочь не доверяет вам или не хочет вам довериться.

Я занимаю оборонительную позицию. В отличие от прошлого, когда я чувствовал себя оправданным и совершенно невиновным в своей реакции, я знаю, что здесь я неправ. Тем не менее, я не могу отступить, когда я уже сделал все возможное, чтобы казаться сильным и беспристрастным.

— Я что, должен управлять всеми людьми, с которыми я общаюсь, через вас?

— Не будь намеренно тупым, Морган. Есть разница между тем, что ты дурачишься с кем-то, с кем познакомился в баре, и дурачишься с моим ребенком.

Я знаю, что родители Греты равнодушны к ее сексуальной жизни, но он ведет себя слишком спокойно, и я не знаю, как с этим справиться. Я бы чувствовал себя гораздо более в своей стихии, если бы он кричал.

Серьезно, почему он не орет?

— Я и не подозревал, что вам не все равно, — я саркастически фыркаю. Часть меня осознает, что каждое слово, слетающее с моих губ, ведет к моему уничтожению, но сердитая и иррациональная сторона звучит громче, призывая к бойне.

— Я предупреждаю тебя в последний раз, Отис. Уважай себя, — предупреждает тренер, его внешность приятна, а тон убийственен. — Если у тебя есть проблема, будь настоящим мужчиной и скажи это. Прекрати изображать из себя крутого парня.

Какие бы слабые планы о том, чтобы сдаться и извиниться, которые у меня были раньше, вылетают в окно. Я никогда не считал себя сверхчувствительным человеком, которому небезразличны концепции, вращающиеся вокруг мужественности, но слышать «будь настоящим мужчиной» от тренера — от того же парня, который надевает маску жестокости в попытке казаться крутым, — это слишком, слишком лицемерно.

Но также, как и он, я бы напустил на себя безразличный вид, чтобы скрыть тот факт, что внутри, мне больно. Мне невероятно больно, и, по правде говоря, я хочу, чтобы ему было так же больно, как и мне. Итак, во второй раз за этот день я срываюсь. Несмотря на здравый смысл, я теряю контроль над собой. Мизери любит компанию, и я надеюсь, что тренеру понравится моя.