Чтение онлайн

Можно заподозрить, что образ мыслей завсегдатаев Центра легко подстраивается под такого рода прагматический куэизм, однако без этого жизнь здесь остановилась бы. В 1959 году Фонд Республики передал Центру оставшиеся четыре миллиона из пятнадцатимиллионного гранта Фонда Форда, но деньги давно кончились, о новых поступлениях от Форда речи не шло, и теперь Центру приходится покрывать расходы собственными силами. Собственных сил требуется приложить на миллион в год. Эта сумма набирается благодаря пожертвованиям двенадцати тысяч человек, и хорошо, если они не думают, что дарят деньги кучке мыслителей-энтузиастов, которые никогда бы не смогли сами заплатить своим сотрудникам, а убеждены, что «вкладывают [необлагаемые налогом] средства в обеспечение нашей свободы». Кроме того, при таком подходе жертвователю в общих чертах внушается, что Центр со всех сторон атакуют темные силы; дорисовать же эту картину ненамеренно, но очень эффективно помогает Общество Джона Бёрча, расположившееся неподалеку в Санта-Барбаре. «Нельзя допустить, чтобы эти фашисты выгнали их из города», – слышу я от почитателя деятельности Центра.

Однако даже если отбросить антагонизм Общества Джона Бёрча, Хатчинс открыл формулу E=mc2 в мире привлечения пожертвований. Центр финансируется подобно издательствам, где любой может напечатать свою книгу за деньги. Тех, у кого есть возможность вносить крупные суммы, приглашают к участию в «прояснении основных вопросов». Соучредительницу Дину Шор приглашают обсудить гражданские права с Байардом Растином. Стив Аллен беседует об «Идеологии и интервенции» с сенатором Фулбрайтом и Арнольдом Тойнби, а Кирк Дуглас, тоже из числа учредителей, высказывает свое мнение об отчете «Искусство в демократическом обществе». Пол Ньюман, в роли «неравнодушного гражданина», не упускает возможности обсудить «Университеты в Америке» с доктором Хатчинсом, верховным судьей Уильямом Дугласом, Арнольдом Грантом, Розмари Парк и еще одним неравнодушным гражданином, Джеком Леммоном. «Безотносительно всего, – говорит мистер Леммон, потягивая трубку, – просто из любопытства… Я не знаю, но очень хотел бы узнать…» Так он сначала заговаривает о студенческих волнениях, а затем интересуется, не запятнают ли госконтракты «чистую науку».

«То есть, допустим, выделят средства на разработку нового вида пластика…» – задумчиво произносит мистер Ньюман, а мистер Леммон тут же подхватывает его мысль: «Что тогда станет с гуманитарными исследованиями?»

Со встречи каждый уходит польщенным, а Центр процветает. Собственно, почему бы и нет? Однажды утром я беседовала с супругой одного из крупных спонсоров на террасе Центра в ожидании, пока нам нальют готовый «мартини» из бутылки и пока доктор Хатчинс найдет минутку перекинуться парой слов. «Я на этих заседаниях, конечно, почти ничего не понимаю, – призналась она. – Но выхожу всегда окрыленная».

В Лас-Вегасе, округ Кларк, штат Невада, двое могут пожениться, если невеста поклянется, что ей уже исполнилось восемнадцать (или у нее есть письменное согласие родителей), а жених – что ему уже исполнился двадцать один (или у него есть письменное согласие родителей). За разрешение на заключение брака придется заплатить пять долларов. (По воскресеньям и в праздничные дни – пятнадцать. Суд округа Кларк выдает разрешение в любое время дня и ночи, прерываясь лишь с полудня до часу, с восьми до девяти вечера и с четырех до пяти утра.) Больше ничего не нужно. В штате Невада, единственном среди всех Соединенных Штатов, не требуют ни результатов анализа крови, ни ожидания до и после выдачи разрешения на брак. Если ехать из Лос-Анджелеса через Мохаве, то посреди пустыни, задолго до того, как огни Лас-Вегаса замаячат на горизонте, в лунном пейзаже меж гремучих змей и мескитовых деревьев вырастают знаки «Хотите пожениться? Бесплатная справочная – первый съезд со Стрипа». Вероятно, в четверг, 26 августа 1965 года, между 21:00 и полуночью брачная индустрия Лас-Вегаса достигла пика своей операционной эффективности; этот в иных отношениях ничем не примечательный четверг был, согласно президентскому указу, последним днем, когда любой мужчина мог избежать призыва в армию, заключив брак. Властью, данной округом Кларк и штатом Невада, сто семьдесят одну пару объявили мужем и женой, а шестьдесят семь из них услышали заветную фразу из уст мирового судьи мистера Джеймса Бреннана. Мистер Бреннан провел одну свадьбу в отеле «Дюны» и еще шестьдесят шесть – в своем кабинете. С каждой пары он взял по восемь долларов. Одна из невест одолжила фату другим шестерым. «Вместо пяти минут я тратил по три на пару, – позднее рассказывал мистер Бреннан о своем подвиге. – Мог бы поженить их всех разом, en masse, но это ведь люди, а не скот. Им хочется по высшему разряду – не каждый же день вступаешь в брак».

Но чего на самом деле хочется людям, заключающим брак в Лас-Вегасе, если говорить об их «желаниях» в самом широком смысле, – занятная и противоречивая история. Лас-Вегас, как ни одно другое американское поселение, полон аллегорий и крайностей, он экстравагантен и соблазнителен в своей продажности и обещании сиюминутных удовольствий; здесь правят бал бандиты, девушки по вызову и служащие дамских комнат с амилнитритовыми попперсами в нагрудных карманах форменных рубашек. Практически все отмечают, что в Лас-Вегасе не существует «времени», здесь нет ни дня, ни ночи, ни прошлого, ни будущего (редкое казино в Лас-Вегасе обращалось с понятием времени столь бесцеремонно, как «Гарольдс клаб» в Рино, где днем и ночью в случайное время выходил размноженный на мимеографе «бюллетень» с новостями из внешнего мира); нет там и сколько-то логичного представления о том, в какой точке пространства находишься. Вот ты стоишь на шоссе посреди огромной недружелюбной пустыни и смотришь на восьмидесятифутовую мерцающую вывеску, на которой написано «Звездная пыль» или «Дворец Цезаря». Допустим. Но что это объясняет? Ни того, ни другого географически здесь быть не может, отсюда и ощущение, что любое событие в этом городе не имеет никакого отношения к «реальной жизни». Карсон и Рино – это типичные фермерские городки американского Запада, за которыми стоит некий исторический императив. Но Лас-Вегас – другое дело. Он как будто существует лишь в глазах смотрящего. Этот город интригует и удивляет, и всё же мне неясно, откуда в таком месте у людей берется нестерпимое желание надеть атласное свадебное платье цвета слоновой кости от Присциллы Киддер с отделкой кружевом шантильи, зауженными рукавами и пристежным шлейфом.

Тем не менее брачная индустрия Лас-Вегаса взывает именно к этим человеческим порывам. «Искренность и достоинство с 1954 года» – гласит вывеска одной из свадебных часовен. В Лас-Вегасе таких часовен девятнадцать, и каждая из них в отчаянной борьбе за клиентов обещает более оперативные, качественные, и, по умолчанию, искренние услуги, чем соседняя: «Лучшие свадебные фото!», «Граммофонная запись бракосочетания!», «Церемония при свечах!», «Номера для новобрачных!», «Бесплатный трансфер из мотеля к месту бракосочетания и обратно!», «Церковные и гражданские церемонии!», «Гримерка!», «Цветы!», «Кольца!», «Дадим объявление в газете!», «Предоставим свидетелей!», «Обеспечим местом на парковке!» Эти услуги, как и почти всё в Лас-Вегасе (бани, обналичивание чеков, продажа и аренда шуб из шиншиллы), доступны круглые сутки, семь дней в неделю. Вероятно, в Лас-Вегасе свадьба – тот же покер: надо играть, пока карта идет.

Что касается часовен Стрипа с их колодцами желаний, бумажными витражами и искусственными цветами, больше всего в них поражает то, что они существуют не только ради простого удобства и не только затем, чтобы танцовщицы и начинающие артисты могли узаконить случайную связь. Конечно, случается и такое. (Однажды около одиннадцати вечера я видела, как из часовни вывалилась невеста в ярко-оранжевом мини-платье с копной огненных волос. Ее поддерживал жених, похожий на никому не нужного племянника, которого в фильмах про мафию убивают первым. «Мне надо забрать детей! – вопила невеста. – Надо встретить няню, у меня в полночь выступление». «Что тебе точно надо, – говорил ей жених, распахивая дверь кадиллака и наблюдая, как она заваливается на сиденье, – так это протрезветь».) И всё же свадьба в Лас-Вегасе – это не только вопрос «удобства». Здесь продают «милую свадьбу под ключ», факсимильную копию полноценного ритуала, юношам и девушкам, которые не знают, как за это взяться, как организовать всё самим, как сделать всё «правильно». Весь день и весь вечер на бульваре Лас-Вегас-стрип празднуют самые настоящие свадьбы – люди толпятся под яркими огнями на перекрестках, неловко переминаются с ноги на ногу на парковке гостиницы «Фронтир», пока вокруг бегает фотограф от Маленькой часовни Запада («Место, где женятся звезды!»), удостоверяющий торжественное событие: вот невеста в фате и белых атласных туфельках, жених в белом смокинге, с ними один-два свидетеля, сестра или лучшая подруга в ярко-розовом платье подружки невесты, вуалетке и с букетиком гвоздик. Органист играет «Любовь придет, и навсегда», а затем пару тактов из «Лоэнгрина». Мать плачет; отчим, который чувствует себя неловко в отведенной ему роли, приглашает сотрудницу часовни выпить вместе с ними в «Сэндз». Та отказывается, профессионально улыбаясь; она уже переключила внимание на другую компанию, которая ожидает снаружи. Одна невеста выходит, следующая заходит, и на двери часовни вновь загорается надпись: «Пожалуйста, подождите: идет бракосочетание».

Когда я в прошлый раз была в одном из ресторанов на Лас-Вегас-стрип, за соседним столом праздновали очередную свадьбу. Церемония состоялась только что; на невесте всё еще было свадебное платье, у матери – бутоньерка. Скучающий официант разливал по нескольку глотков розового шампанского («за счет заведения») всем, кроме невесты – ей по возрасту еще не полагалось. «Тут нужно что-нибудь покрепче», – с мрачной усмешкой процедил отец невесты только что обретенному зятю; непременные шутки о первой брачной ночи звучали чересчур оптимистично: с одного взгляда на невесту становилось понятно, что она беременна. Выпили еще по бокалу шампанского (уже не за счет заведения), как вдруг невеста залилась слезами. «Всё было так мило, – всхлипывая, проговорила она. – Прямо как я мечтала».

Основа расшатывалась. Страну захлестнула волна уведомлений о банкротстве и объявлений о публичных торгах; сообщения о бытовых убийствах, пропавших без вести детях и брошенном жилье стали обычным делом, а вандалы писали с ошибкой слова из четырех букв на стенах домов. Люди исчезали семьями, оставляя за собой шлейф поддельных чеков и документов о конфискации имущества. Подростки перемещались между пылающими городами, отторгая от себя прошлое и будущее подобно тому, как змеи сбрасывают кожу. Этих детей не научили играть в игры, скрепляющие общество воедино, и теперь научиться этому им было неоткуда. Пропадали люди. Пропадали дети. Пропадали родители. Оставшиеся дежурно заявляли о пропаже в полицию, а затем возвращались к своей жизни.

Страна не была охвачена революцией. Страна не находилась под осадой вражеских войск. Этой страной были Соединенные Штаты Америки на исходе холодной весны 1967-го, когда рынок развивался стабильно, уровень валового национального продукта был высок, великое множество сознательных людей верило в высокие общественные идеалы и казалось, что самые смелые надежды вот-вот станут реальностью, а светлое будущее нации уже не за горами. Но мечтам этим не суждено было сбыться, и люди всё отчетливее это понимали и готовились к худшему. Ясно было только одно: мы абортировали самих себя и потерпели неудачу, устроив кровавое месиво, так что я не придумала ничего более подходящего, чем отправиться в Сан-Франциско. В Сан-Франциско, где внутреннее кровотечение уже начало окрашивать ткани общества. В Сан-Франциско, куда стекались со всей страны пропавшие дети, которые теперь называли себя «хиппи». Тогда, на исходе холодной весны 1967-го, я и сама не знала, чего ищу в Сан-Франциско, а потому решила остаться там на некоторое время и постепенно обзавелась друзьями.

Объявление на Хейт-стрит в Сан-Франциско: