Чтение онлайн

Мексико-сити не Дуранго, но и не Беверли-Хиллз. Больше на той неделе в Чурубуско никто не снимал, и внутри просторного павильона, на двери которого висела табличка LOS HIJOS DE KATIE ELDER, а вокруг на ярком солнце стояли перечные деревья, можно было хотя бы на время выстроить особый мир мужчин, которые любят делать вестерны, мир дружеской преданности и добродушных шуток, сентиментальных признаний и общих сигар, бесконечного потока обрывочных воспоминаний; мир разговоров у костра, единственная цель которых – чтобы в ночи, на ветру, шорох в траве и листьях прерывался человеческим голосом.

– У меня на съемках как-то случайно ударили каскадера, – говорил Хэтэуэй между дублями тщательно срежиссированной сцены драки. – Как же его звали? Он еще женился на Эстель Тейлор. Познакомился с ней в Аризоне.

Вокруг него собиралась съемочная группа, сигары переходили из рук в руки. Тонкое искусство постановочного боя требовало сосредоточения.

– Я только раз одного парня ударил, – поделился Уэйн. – В смысле, случайно. Майка Мазурки.

– Интересный ты парень… Слышите, Герцог только одного человека в жизни ударил. Майка Мазурки.

– Интересный выбор.

Вокруг шепчутся.

– Это был не выбор, я случайно.

– Могу себе представить.

– Еще бы.

– Боже! Майк Мазурки!

Беседы не смолкали. Там был Уэб Оверлендер, который гримировал Уэйна уже двадцать лет, сутулый, в синей ветровке, он раздавал всем пластинки «Джуси фрут». «Спрей от насекомых, – ворчал он. – Тоже мне. Видали мы ваш спрей от насекомых в Африке, ага. Помните Африку?» Или: «Моллюски на пару. Тоже мне. В пресс-туре „Хатари!“ мы ими объелись. Помните „Букбайндерс“?» Был там и Ральф Волки, который последние одиннадцать лет тренировал Уэйна, в неизменной красной бейсболке и с вырезкой статьи Хедды Хоппер про Уэйна. «Эта Хоппер просто невероятная, – повторял он снова и снова. – Не чета всем этим писакам. Те только и твердят болен-болен, болен-болен. А у него боли, кашель, работа целыми днями, и он никогда не жалуется. Да у этого парня лучшие хуки со времен Демпси, какое „болен“?»

И, конечно, там был сам Уэйн, с боем вписывающий 165-ю картину в свой послужной список. В шпорах тридцатитрехлетней давности, пыльном шейном платке, голубой рубашке. «Для таких фильмов несложно подобрать одежду, – поделился он. – Можно надеть голубую рубашку, а в Долине памятников – желтую». Уэйн носил относительно новую шляпу, в которой до смешного походил на Уильяма Харта. «У меня была любимая кавалерийская шляпа, но я одолжил ее Сэмми Дэвису. А он ее вернул в таком состоянии, что уже не наденешь. Наверное, пока он ее носил, каждый подходил к нему и хлопал по макушке со словами: „Окей, Джон Уэйн…“ Мол, в шутку».

Этот Джон Уэйн торопился работать, заканчивал картину с ужасной простудой и мучительным кашлем. Уставал к концу дня настолько, что на площадке для него держали наготове кислородный ингалятор. И всё равно не было ничего важнее Кодекса. «Ну и парень… – говорил он о репортере, который чем-то ему не угодил. – Я не скрываю, что лысею. И что оброс жирком в талии. У кого его нет в пятьдесят семь? Тоже мне новости! А он всё не унимается!»

Уэйн умолк на мгновение, готовясь раскрыть суть претензии, корень недовольства, нарушение правил, которое беспокоило его больше, чем возможные неточности в цитировании, больше, чем намек на то, что времена Ринго Кида остались в прошлом. «Приходит без приглашения, я всё равно его впускаю. И вот мы сидим, пьем мескаль из кувшина для воды».

Уэйн снова затих, значительно посмотрел на Хэтэуэя, собираясь с силами, чтобы огласить невероятную развязку. «Так его потом до номера провожать пришлось».

Затем они поспорили о достоинствах разных профессиональных бойцов, о цене «Джим Бима» в песо. Поспорили о диалогах.

– Он, может быть, и суровый парень, Генри, но я всё же сомневаюсь, что он так легко отказался бы от Библии своей матери.

– А мне нравится удивлять.

Затем они перекинулись шутками о спортивной диете.

– Знаешь, почему это называют соусом памяти? – спросил Мартин, подняв миску с чили.

– Почему?

– Потому что утром ты его точно вспомнишь!

– Слышишь, Герцог? Вот почему это соус памяти.

Потом они с энтузиазмом принялись расписывать по шагам массовую драку, которая всегда есть в фильмах с Уэйном. Нужна она по сюжету или нет, без нее картины не будет, потому что эта компания слишком любит снимать подобные сцены. «Смотри, было бы забавно: Герцог подхватывает парня, а потом Дино и Эрл вдвоем выталкивают его вон. Как вам такое?»

Они общались старыми анекдотами; их товарищество скрепляла печать незлобивых старомодных острот о женах – укротительницах и воспитательницах. «Сеньоре Уэйн взбредает в голову лечь попозже и пропустить стаканчик бренди перед сном. И весь вечер превращается в „Да, Пилар, ты права, дорогая. Да, я постоянно над тобой издеваюсь, ты права, Пилар, я невыносим“».

– Слышали? Герцог говорит, Пилар в него столом швырнула.

– Герцог, кстати, вот смешно будет. Ты же палец сегодня ушиб? Пойди к врачу, пусть забинтует, а дома покажи Пилар и скажи, что это она столом задела. Пусть думает, что перегнула палку.

К старейшему в своем кругу они обращались уважительно. К самому младшему – с любовью. «Видите того паренька? – говорили о Майкле Андерсоне. – Ну что за чудо!»

– Он не играет, всё идет от сердца, – говорил Хэтэуэй, похлопывая себя по груди.

– Эй, парень, – говорил Мартин. – Будешь сниматься в моем следующем фильме. Такое устроим. Никаких бород. Полосатые рубашки, девчонки, звук, блики в глазах – всё как надо.

Майклу Андерсону заказали специальное кресло с надписью «Большой Майк». Когда кресло привезли на площадку, Хэтэуэй обнял свою новую звезду. «Вы это видели?» – спросил Андерсон, внезапно потупившись от смущения и не глядя Уэйну в глаза. Уэйн улыбнулся, кивнул и с похвалой в голосе заключил: «Да, видел».

В последний съемочный день «Сыновей Кэти Элдер» Уэб Оверлендер пришел не в ветровке, а в синем пиджаке. Приговаривая: «Дом, милый дом», он раздал последние пластинки «Джуси фрут». «Я сразу оделся в дорогу». Однако ему пришлось подчиниться внешним силам. В полдень в ангар пришла жена Генри Хэтэуэя и сказала, что хочет завернуть в Акапулько. «Давай, – ответил он. – Я тут справлюсь. Наглотаюсь секонала до беспамятства». Им всем пришлось подчиниться. Когда миссис Хэтэуэй уехала, ребята попытались было удариться в воспоминания, однако страна мужчин стремительно уходила в прошлое. Мысленно все уже были на пути домой, и вспоминался им лишь пожар 1961 года в Бель-Эйр, в западной части Лос-Анджелеса, во время которого Генри Хэтэуэй выгнал из своего дома пожарных и спасал имущество сам, среди прочего, закинув в бассейн всё, что легко воспламеняется. «Пожарные могли просто сдаться, – сказал Уэйн. – Оставили бы всё гореть». Между прочим, это была увлекательная история, в которой сошлись несколько всеми любимых тем, но история, произошедшая в Лос-Анджелесе, всё равно не то, что история из Дуранго.

Рано пополудни взялись за последнюю сцену, и, хотя площадку нарочно готовили как можно дольше, в конце концов наступил момент, когда осталось лишь снимать. «Дублерам отойти, актеры – в кадр, двери закрыть! – в последний раз скомандовал помощник режиссера. Дублеры ушли из кадра, появились Джон Уэйн и Марта Хайер. – Ладно, ребята, silencio! Снимаем». Сняли с двух дублей. Дважды девушка протягивала Джону Уэйну потрепанную Библию. Дважды он говорил ей: «Там, где я бываю, она ни к чему». Все стояли не шевелясь. В половине третьего в пятницу Генри Хэтэуэй отвернулся от камеры и в наступившей тишине затушил сигару о песок. «Ну вот, – проговорил он. – Закончили».