Чтение онлайн

Потом они все замолкают…, пока мой сосед по койке внезапно не издает сдавленный крик, который заставляет меня посмотреть на его искаженное болью лицо. Он крепко стискивает зубы и стонет: – Меня снова схватили эти проклятые судороги. Он привстает и тянется свободной рукой под одеяло. По его движениям я понимаю, что он вроде как массирует свою ногу. Когда он смотрит на меня, на его губах появляется виноватая улыбка, и его слова звучат почти как извинение: – Мой обрубок болит только время от времени, но тогда у меня всегда такое чувство, будто вся моя нога аж до пальцев все еще цела. Доктор называет это фантомными болями.

Только теперь я понимаю нашу предыдущую беседу о его планах расширения отцовской столярной мастерской, которые я принял за чистую фантазию. Про себя я прошу у него прощения за то, что ошибочно принял его за психа. Для него война действительно уже закончилась. Но за это он, помимо небольшого ранения руки, пожертвовал важной частью своего тела. Я восхищаюсь его оптимизмом, что он даже в таком состоянии уже может строить планы на будущее. Кто знает, мог ли бы я сам быть таким спокойным, если бы знал, что всю оставшуюся жизнь мне доведется прожить только с одной ногой.

Но далеко не у всех раненых такие крепкие нервы, и некоторые из них не могут скрыть даже обычные боли. Раненый, лежащий подо мной, относится именно к такой категории, потому что с той самой минуты, как я проснулся, он беспрестанно всхлипывает. Я из любопытства наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть его. Я вижу, что его левая рука и предплечье тоже загипсованы на манер уже упоминавшейся «штуки». Его лицо мне незнакомо. Его всхлипывания все не утихают, и они явно действуют всем на нервы. Особенно мешают они тяжелораненым, которые из-за него никак не могут уснуть. Солдата с повязкой на голове и одним глазом это уже достало. Повернувшись к хнычущему, он громко ругает его: – Да замолчи ты, наконец! Своими вечными стонами ты нас всех с ума сведешь!

Тот, к кому он обращается, никак не реагирует на это, наоборот, он начинает стонать еще громче.

– Что с ним? – спрашиваю я одного раненого, который сидит на краю верхней полки, спустив вниз ноги.

– Думаю, пулевое ранение в руку и в грудь. Но вроде бы, поражены только мягкие ткани. Слабак вполне мог бы вытерпеть их, просто из уважения к другим. Здесь много тех, у кого ранения куда хуже, но и они не стонут так, как он.

У того, кто это говорит, гипс на груди, и так как он, как и я, лежит на правой стороне полки, то свою «штуку» он носит слева. Он лезет под подушку и вытаскивает оттуда длинную палочку. Он засовывает ее между гипсовым панцирем и телом и с удовольствием почесывается. При этом он время от времени с наслаждением бурчит себе под нос: – Ах, что за блаженство!

Блаженство действительно подходящее слово. Потому я после этого прошу его одолжить мне его палочку, чтобы немного успокоить под гипсом зуд, который причиняют мне расплодившиеся вши.

Потом к нам неожиданно приходит приветливая светловолосая медсестра. Сначала она подходит к плаксе и успокаивает его. Его вопли становятся громче, и он жалостливым голосом говорит, что больше не может терпеть боли. – Сестра, пожалуйста, дайте мне болеутоляющую таблетку!

Сестра дружески грозит ему пальцем – Но, Крюгер, вы должны взять себя в руки. Вы же знаете, что оберштабсарцт не одобряет, когда мы даем болеутоляющие таблетки вне очереди.

– Да, сестра, но иначе я не смогу спать целую ночь, – стонет он.

Сестра поддается на его уговоры и вытряхивает две таблетки из стеклянной баночки с закручивающейся крышкой, которую она вытаскивает из-под фартука. Она дает их ему с предупреждением: – Но на ночь принимайте только одну. Вторую оставьте на утро, чтобы вы своими стонами не будили слишком рано ваших раненых товарищей. Когда она выходит из купе, то хитро подмигивает нам. И действительно очень скоро всхлипывания прекращаются, и раненый Крюгер засыпает. Солдат с повязкой на голове подходит к моей полке и шепчет: – С этим парнем этот спектакль продолжается уже много дней. Теперь он действительно внушил себе, что его боли прошли. А ведь проглотил-то он самую обычную таблетку от боли в горле.

– Что? – я не могу скрыть улыбку и хочу сделать какое-то шуточное замечание.

Он снова шепчет: – Дружище, только молчи. Ни слова об этом. Когда он об этом узнает, то будет рыдать еще громче. Радуйся тому, что он молчит хотя бы по ночам.

27 декабря. Ночью все было действительно тихо. Только сдавленный стон кого-то из тяжелораненых или крик страдающего от высокой температуры время от времени прерывали монотонный стук колес. Только после того, как мы проснулись, стоны снова возобновились. У меня возникло впечатление, будто у этого Крюгера время действия таблетки заканчивается точно в определенный час.

28 декабря. В Кракове мы, наконец, избавляемся от него. Там его сгружают вместе с другими ранеными. После того, как постели на полках сменили, на них кладут новых раненых. День спустя мое путешествие заканчивается. Я высаживаюсь в Бад-Зальцбрунне, неподалеку от Хиршберга, что у подножия гор Ризенгебирге. Я прощаюсь с моими соседями, которых везут дальше.

29 декабря 1942 года – 20 января 1943 года. После того, как мы прошли через дезинсекционную камеру, чтобы избавиться от вшей, нас размещают на чистых постелях недавно созданного военного госпиталя. Остальные дни моего пребывания здесь проходят очень спокойно, но так однотонно, что я почти ничего о них не помню. Эти дни расплавились в моей голове так же быстро, как тот перезрелый сыр из Гарца, который нам каждый второй день кладут на тарелку на ночном столике.

Я сделал только несколько заметок о старшем полковом враче с яйцевидной головой и выпученными лягушачьими глазами. Разрезав гипсовую повязку на моей ноге, он действительно заподозрил меня в том, что я прожженный симулянт и трус. Пучеглазый даже спросил меня с насмешливым видом, как мне удалось сделать так, чтобы мне загипсовали ногу. Он долго осматривал мою грязную и искусанную вшами ногу, затем грубо приказал встать и не притворяться. После этого он даже угрожал, что доложит обо мне в военный трибунал и бормотал что-то о дезертирстве, трусости и тому подобном.

Но это действительно было очень странно! Я и сам не смог бы найти следа ранения, если бы точно не знал, куда именно попал осколок. Остался лишь маленький, не больше горошины, слегка покрасневший шрам, который почти нельзя было бы отличить от укусов вшей, следы от которых покрывали почти всю ногу.

И только рентгеновский снимок реабилитирует меня от постыдного подозрения. Я наблюдал, с каким недоверчивым удивлением пучеглазый врач рассматривал на снимке зазубренный осколок. Передо мной, обычным солдатом, господин военный врач, похоже, не посчитал нужным извиняться. Потому он удовлетворился лишь тем, что кое-что мне пробормотал. Мол, среди раненых действительно всегда бывают такие, которые специально наносят себе увечья или придумывают самые разные трюки, чтобы не попасть на фронт. При последующих упражнениях выясняется, что осколок, сидящий у меня в ноге, не вызывает у меня проблем при движении. Поэтому я вполне могу считать это удачным ранением, которое принесло мне отпуск на родину. Благодаря ему мне с Божьей помощью удалось избежать ужасной судьбы.

За это время мы узнаем, что в Сталинград уже невозможно доставлять по воздуху продовольствие и боеприпасы или вывозить оттуда раненых. Таким образом, гибель 6-й армии предрешена. Мы все никак не можем понять, что действительно больше нет никакой возможности вытащить людей из Сталинграда. Узнаем ли мы хоть когда-нибудь, как и почему произошла эта катастрофа?

И какой толк от громких слов о возмездии и о том, что жертвы погибших и раненых были не напрасны. Тот, кто был там, знает банальную избитость всех этих пустых фраз.