Чтение онлайн

Разве это трусость думать так, когда понимаешь, что эта война здесь подобна попытке остановить человеческими телами начавшуюся горную лавину. Тем более, с людьми, которые, дрожа от отчаяния и холода, прячутся в обледеневших норах в снегу, и каждое утро радуются тому, что их кости еще не замерзли – ведь они им еще понадобятся, чтобы спастись от наступающего врага. Кроме того, я не верю, что мы, горстка наскоро собранных солдат, не имеющая тяжелого вооружения, еще сможем остановить русских. Если солдат благодаря ранению сможет вырваться отсюда, он действительно может сказать, что ему повезло. Но когда исполнится эта мечта? Осколки или пули не ориентируются на желания маленького солдата. Они твердые, горячие и жестокие. Они предпочитают поразить пульсирующую жизнь, прячущуюся под грязными лохмотьями, и пытаются убить ее с первого раза.

Ветер усиливается. Он воет в овраге и визжит у нашей норы в снегу. Он бросает нам в лицо жесткий снег, который тает на наших горячих лицах. Когда я двигаю левой ногой, то ощущаю легкую боль, мне кажется, что рана под коленной чашечкой воспалилась.

Только во второй половине дня прибывают три наших штурмовых орудия. Из-за сильной метели они предпочитают пока не торопиться с наступлением. Но враг опережает нас. Для русских такая погода как раз хороша для атаки. Мы замечаем их в снежном буране только тогда, когда они уже совсем близко от оврага.

Самоходки используют разрывные снаряды. Мы стреляем наугад в снежную мглу. Снег по-прежнему метет прямо в лицо, забивая нам лицо и глаза. Потом противник пропадает как привидение. Он в нас даже почти не стрелял. – Это был всего лишь разведывательный отряд, – уверяет один ефрейтор из числа приближенных фельдфебеля. Он еще рассказывает, что вчера утром противник тоже пытался атаковать нас, и под снегом повсюду лежит много убитых солдат.

Потом мы на одном из флангов слышим стрельбу. Штурмовые орудия получают приказ вернуться назад и уезжают на территорию колхоза. Что же будет дальше? Мы снова сидим в ямах, вырытых в снегу, и ждем. Когда я снова хочу размять ноги, мне даже не удается встать. Моя нога как будто одеревенела. Левое колено полностью отвердело. Если русские сейчас начнут атаку, то мне конец. Я не смогу идти, не то, что бежать. Только не это! Во внезапном испуге я зову санитара. Он ощупывает мое колено, которое сильно опухло. Оно толстое как камера надувного мяча. Кожа натянута так, будто ее смазали эмалитом, да еще и сильно посинела.

– Кровоизлияние, – говорит санитар. Сильное кровоизлияние, которое произошло из-за того, что рана была перекрыта клочками ткани, и кровь была вынуждена скапливаться.

– С этим я ничего не могу сделать. На ногу нужно наложить шину и дать ей полный покой. Но прежде чем санитары в Нижне-Чирской наложат шину, ты обязательно должен показать рану доктору, потому что из-за клочков ткани легко может начаться заражение крови.

Нижне-Чирская? – Да как же я туда попаду? – спрашиваю я удивленно, но при этом и с радостью, ведь это поможет мне выбраться из этой неразберихи. Санитар пожимает плечами: – Ну, этого я тоже не знаю! – Я ведь даже не могу ходить? – при этом в животе у меня возникает то самое ощущение, которое всегда появляется, когда меня внезапно охватывает страх.

– Я знаю, – кивает медик. – У меня есть еще один раненый, обер-ефрейтор. Я хотел отправить его на самоходке, но там не было места для раненого.

Проклятье! У меня появляется возможность выбраться отсюда, но я никак не могу этого сделать. Почему мне так не везет? Но я немного приободрился, когда санитар вернулся и сказал, что мы остаемся на ночлег в овраге, и что нам скоро привезут еду. После этого нас, возможно, смогли бы на том же грузовике довезти хотя бы до колхоза. Но когда именно придет машина, он не знает. Придется снова ждать.

Но что теперь означает ждать? Для меня это уже не важно, ведь теперь я точно знаю, что скоро буду в безопасности. Но пока я еще здесь! Последующие часы я провожу в противоречивом настроении. Я все еще не могу поверить, что мне удастся выбраться отсюда. Из этой безжалостной русской заснеженной степи. Но первая же атака противника, с которой мы не сможем справиться, сможет легко разрушить все мои надежды. Я ведь не могу ходить, и потому мне придется ждать конца в этой проклятой снежной норе. Я могу только молиться о том, чтобы этого не произошло.

Мои молитвы, должно быть, были услышаны, потому что грузовик с едой прибыл даже раньше, чем ожидалось. Водитель также привозит приказ всей нашей боевой группе – нам следует немедленно сниматься с места и отступать, потому что противник с фланга уже прорвался к колхозу. Водитель должен быстро ехать назад. Вариас и Громмель грузят меня в машину. Трое товарищей подносят туда же раненого обер-ефрейтора. Мы лежим в кузове грузовика, на голой платформе, прислонившись спиной к борту. Обер-ефрейтор мучается от сильной боли. Он тихо стонет и прощается со своими товарищами.

Мысль о том, что Вариас и Громмель остаются здесь, несколько омрачает мою радость от того, что я, наконец, покидаю это место. Я чувствую, как у меня в горле застревает комок, а на глаза наворачиваются слезы. У меня такое ощущение, будто я бросаю своих товарищей в беде. Среди многочисленных незнакомых и чужих солдат мы трое были почти как братья. Мы были неразлучны и постоянно старались помогать друг другу, всегда, когда это было нужно. Когда мы пожимаем руки на прощание, я замечаю, что Громмель украдкой вытирает слезы, а Вариас пытается скрыть свое истинное настроение за напускной веселостью. Он громко говорит:

– Не забудь передать от меня привет той блондинке-кельнерше в «Тиволи». И скажи ей, что я скоро буду и снова закажу у нее пиво на всех. Я с трудом заставляю себя рассмеяться и говорю ему, что обязательно передам. После этого грузовик уезжает в наступающую темноту.

Хотя кузов закрыт брезентом, ветер дует со всех сторон. Грузовик едет по следам, оставленным нашими штурмовыми орудиями. Каждый раз, когда машина наезжает на ухаб, нас сильно трясет. Обер-ефрейтор тихо стонет, похоже, что ему очень больно. Санитар ничем не смог помочь ему, только перевязал рану. Он шарит в карманах, достает «активную» сигарету и угощает меня. «Активными» мы называем сигареты фабричного изготовления, в отличие от самокруток. Я благодарен ему, потому что у меня в кисете осталась лишь жалкая щепотка махорки. Мы молча курим. Огоньки от сигарет дрожат в темноте как танцующие светлячки. Грузовик все сильнее подпрыгивает. От толчков я чувствую боль в колене. Раненый обер-ефрейтор стонет и говорит: – Вот дерьмо! Сначала ждешь ранения, которое позволит попасть в тыл, а потом все меняется! Даже нельзя толком порадоваться этому, потому что выходит так, будто ты просто так взял и оставил своих приятелей! Кто знает, кому из бедняг еще хоть когда-то удастся снова побывать дома?

Хорошо, что он не может видеть в темноте мое лицо и не способен ощутить ту горечь, которую я испытываю после моего отъезда. Даже сигаретный дым не может ее прогнать.

Когда мы подъезжаем к расквартированию на территории колхоза, там царит атмосфера, типичная перед скорой отправкой. Они уже ждали прибытия нашего грузовика. С запада время от времени слышен грохот танковых орудий. Какой-то офицер отдает приказ забросить в кузов нашей машины какие-то тюки с обмундированием. Сюда же залезают унтер-офицер и пара солдат, которые усаживаются среди тюков. У одного из них на голове повязка. В темноте я не вижу его лица, но зато узнаю его голос. – Курт Зайдель! – с радостью и удивлением кричу я. Это он! Нам нужно многое рассказать друг другу, о смертельно опасной переправе через замерзший Дон, и том, что случилось после этого. Он говорит, что ему вместе с другими пришлось слишком долго ждать на берегу реки. Когда они побежали через Дон, первые русские уже следовали за ними буквально по пятам. Потому и танки не так сильно по ним стреляли. Зайделю вместе с тремя товарищами удалось убежать от русских. Потом они наткнулись на другую группу отбившихся от своей части солдат, за которыми постоянно гнались русские. Только сегодня они примкнули к более крупной боевой группе.

Я показываю на повязку у него на голове. Зайдель объясняет, что это просто царапина, и она уже почти зажила. Но у него нет пилотки, и потому он обмотал голову бинтами, чтобы было теплее. Ему не повезло обзавестись ранением, благодаря которому его отправили бы в тыл, так что ему придется остаться здесь и дальше сражаться за свою жизнь. Когда меня с многочисленными другими ранеными незадолго до Нижне-Чирской погрузили в санитарную машину, Зайдель с другими уже спрыгнул. Только позже, в роте для выздоравливающих в Инстербурге я узнал, что он тоже погиб.