Помню тебя
Шрифт:
Она выглядела в точности так, какой он видел ее в последний раз. Тот визит вынул из него всю душу, так что он поклялся никогда не возвращаться. В тот день врач беседовал с ними, показывал последние анализы, сообщил им жестокую правду и спросил, готовы ли они принять решение.
Они не были готовы. С тех пор прошло два месяца. Таннер подумал, не слишком ли давит на маму, затягивая. Но он цеплялся за надежду, желая, как теперь понимал, невозможного.
И как только Марни не станет, им придется иметь дело с Рэнсом. Ничтожество, жалкое подобие мужчины и еще куча эпитетов, которыми он наградил бывшего мужа сестры. Если эта гнида хоть на минуту подумал, что заявится и заберет Джейсона и Джени, его ждет сюрприз. Таннер готов к бою.
— Привет. — Он накрыл ладонью скрытую одеялом ступню Марни. Сжал. Никакой реакции. Он обошел кровать, придвинул стул и взял безвольную руку сестры. — Что бы ни случилось, я позабочусь о детях, Марн. Обещаю.
Палату заполняло пиканье аппарата искусственного кровообращения и медленный сосущий звук аппарата искусственной вентиляции легких, они давили на него, сжимали горло, как будто хотели забрать его жизнь в обмен на ее. Таннер выровнял дыхание и заметил в темных волосах Марни несколько седых прядей.
В этом году ей исполнилось бы тридцать. В начале декабря. В детстве он ненавидел ее дни рождения, потому что ему никогда не разрешали остаться на праздник. Хотя он никогда не признался бы в том, что ему очень хотелось. Конечно, ему доставался целый день с отцом, и это было круто. Они ходили на бейсбол или ездили на рыбалку, иногда на картинг. И пицца. Всегда пицца. Когда они возвращались домой, Марни угощала его тортом, который выбрала в этом году, на бумажной тарелке, которая подходила к теме вечеринки. Обычно это были дурацкие цветочки или Барби. Но торт есть торт, и она всегда оставляла для него самый большой кусок.
А потом, когда ей исполнилось двенадцать, их мир перевернулся.
Папа внезапно уехал. И забрал Марни с собой.
«Мы должны уехать, приятель», — сказал тогда папа. Его взгляд помутнел, как будто он не спал всю ночь. У входной двери стояли чемоданы. «Почему? Почему мне нельзя поехать тоже? Почему мы не едем все вместе?» Они разбудили его рано, он не выспался и ничего не понимал. Но папа продолжал настаивать, что так будет лучше, что ему надо показать Марни специальному доктору. И это надо сделать сейчас.
Таннер, все еще в пижаме, босиком бежал по подъездной дорожке и кричал, чтобы машину остановили. Не остановили. Он упал на колени, по лицу струились слезы. «Вернитесь!» Это была последняя попытка, и она не подействовала.
«Таннер, не надо. Она уехала, солнышко. — Мама подошла со спины и крепко обняла его. — Они оба уехали».
Последующие мамины объяснения мало что сказали десятилетнему мальчику, но кто он такой чтобы спорить? Той ночью он уснул опустошенный, растерянный и сломленный, повторяя имя Марни. И проснулся от того, что кричит его.
— Я не хочу терять тебя снова, сестренка, — прохрипел он, чувствуя, как к глазам подступили горячие слезы. — Мне хватило и одного раза.
«Ты никогда меня не потеряешь».
Это был один из первых их серьезных разговоров после того, как Марни приехала в Соному с двумя детьми, в тот год, когда он стал работать в «Майлиос».
Мама была несколько насторожена, но, конечно, счастлива видеть внуков. Таннер наблюдал за их взаимодействием со сдержанным любопытством. Он не знал, как реагировать. Что говорить сестре, с которой не контактировал в последние тринадцать лет своей жизни.
Однажды вечером она зажала его в углу, вытащила на мамин задний двор, открыла бутылку вина, и они наконец поговорили.
«Ты никогда не терял меня, Таннер, — повторила Марни, вероятно потому, что он не смотрел на нее, так что она не понимала, слушает ли он. — Так было лучше. Мне была нужна помощь. Папа это знал». — «Какая помощь?» — «Теперь уже неважно, — сказала Марни. — Важно, как мы будем жить дальше».
Он помнил ее неуправляемые истерики. Помнил, как ее исключили из школы. Помнил, как мама с папой ругались из-за ее растущей невменяемости. А потом они уехали.
Папа продолжал звонить, продолжал звать Таннера погостить в Сиэтле, когда они с мамой переехали в Калифорнию. Он так и не поехал. Никогда не понимал, почему все произошло так, как произошло.
И каким-то образом за все эти годы Таннер переложил вину за их разорванные отношения исключительно на отцовские плечи.
Неужели прошло пять лет с тех пор, как сестра ворвалась обратно в его жизнь? Когда она появилась в Сономе, он увидел степень ее проблем из-за биполярного расстройства. Увидел, что мама до сих пор не может иметь дела с Марни, чуть ли не боится ее.
Когда она приняла предложенную ими помощь, не пропускала визиты к врачу и принимала лекарства, Марни вела себя хорошо. Она была замечательной матерью своим детям, стала преподавать игру на фортепиано, и в последние пару лет Таннер начал надеяться, что у сестры есть шанс на нормальную жизнь.
Но потом что-то пошло не так, толкнуло ее на путь саморазрушения, и в последний год перед аварией они жили с неуправляемой и часто отсутствующей Марни. Он до сих пор благодарил Бога, что она не прихватила детей. Как-то им с мамой удалось обеспечить его племянникам необходимую им стабильность. Но теперь их мир снова перевернется.
Вернулся Дэвид и сжал его плечо. Таннер вытер глаза. Он не шевелился, пока Дэвид молился, просто смотрел на женщину на кровати, еще красивую, еще дышащую, но уже ушедшую.
Опять не спросив его.
Позже они с Дэвидом сидели в одной из любимых бургерных Таннера и постепенно переключились на нормальные разговоры. Он рассказал другу про неожиданный приезд Натали Митчелл и открытия последних нескольких недель.
— Ого, я не видел Натали с того лета. Должно быть, ты удивился, увидев ее.
Дэвид макнул картошку фри в кетчуп и посмотрел на Таннера с тем кротким выражением лица, которое прекрасно научился делать при необходимости.
Таннер глотнул колы и уставился на постер с Элвисом:
— Можно и так сказать.
— Я бы хотел заглянуть поздороваться. Как думаешь, она не будет против?
Таннер запихал остатки чизбургера в рот:
— Я понятия не имею. Ее сложновато понять.
Дэвид бросил ему стопку бумажных салфеток:
— Уверен, твоя мама учила тебя не разговаривать с набитым ртом. Что значит «сложновато понять»?