Попаданец на гражданской. Гексалогия
Шрифт:
Увесистые пакеты ежедневных совнаркомовских пайков вызвали у скромного Вологодского такой тихий ужас, что он категорически отказался принимать их.
Эта наглое рвачество демонстрировало как нельзя лучше мораль новых властителей несчастной страны — нравственно все, что служит победе революции, с которой они почему-то отождествляли только себя. А раз нужно и можно, то так и будет…
— Константин Иванович, я с нетерпением жду.
Голос Вологодского вывел Арчегова из полусонных размышлений, он с трудом очнулся, тряхнул головой, прогоняя дремоту.
— Что вы решили с Троцким?
— Казачьи «буфера» будут созданы. Гарантии мы даем следующие — наши войска, как и «деникинцы», входить на территории казачьих автономий не будут. Там остаются наблюдатели за этой договоренностью из краскомов. В Западной Сибири мы можем держать только три дивизии, формирование которых идет из местных уроженцев. И мы, и Деникин переводим армии на режим мирного времени, проводим демобилизацию. Но количество офицеров и добровольцев не нормируется. Это касается и флота. Наши офицеры имеют право находиться на их стороне, в приграничной полосе до 50 верст, и наблюдать за перемещениями частей Красной армии, численность которых будет оговорена. Но не больше, чем донских, оренбургских и яицких казаков, а также западносибирских формирований.
— Это все ваши договоренности?
— Нет. Мы должны обеспечить поставку хлеба. Троцкий потребовал 20 миллионов пудов, я предложил только пять, и то как помощь голодающим, и чтоб об этом оповестила вся советская пресса. Так что вам завтра придется торговаться, не давать же им зерно в том объеме, который они наложили своей продразверсткой на наших крестьян.
— А еще что потребовали большевики? — Вологодский задумчиво посмотрел на военного министра. — Ведь есть такое?!
— Да, есть, — неохотно произнес Арчегов. — Я отбивался, как мог, но Троцкий зажал меня. Да еще обвинил, что я не русский патриот и не хочу помочь русским же мужикам в борьбе с польскими интервентами. Пришлось согласиться, хотя и сжав зубы.
— Слишком много потребовал?
— Двести отремонтированных паровозов и пять тысяч вагонов для переброски войск против поляков.
— Ох!
— Сам знаю, что очень много, а потому уперся — предложил полсотни паровозов и всего одну тысячу вагонов. Вы уж завтра поторгуйтесь с ним хорошо, добавьте чуток, но дать не больше половины от запрошенного. Слишком жирно. Он и золотом империи предложил с ними поделиться. Но я его отбрил, сказав, что бывшие у большевиков более трехсот миллионов рублей звонкой монетой они кайзеру сами отдали. А мы сохранили, а потому нечего на наш каравай рот разевать!
— Правильно поступили, Константин Иванович! Золото мы им ни за что не отдадим!
— И еще одно: придется им теперь помочь и оружием. От поставки боеприпасов я кое-как отлаялся, сказал, что у самих острая нехватка. И от обмундирования и снаряжения. Но он меня подловил, сукин сын, простите за грубое слово.
— Ничего, я вчера о нем думал такими ругательными словами, что даже самому нехорошо стало!
— Отдадим все вооружение — винтовки, пушки, пулеметы, что имеют наше, русское происхождение. И под наши трехлинейные патроны. Мы же на японское оружие сейчас переходим. Но жалко отдавать, мы бы его генералу Деникину перевезли…
— Что жалеть-то! А я хочу выразить вам благодарность за хорошо проведенную встречу. У меня прямо камень с души упал. И прошу вас пойти поспать пару часов. Скоро в церковь идти.
— Хорошо, Петр Васильевич. На утреннюю службу, надеюсь, все наши придут?
— Да, Константин Иванович, я настрого попросил всех там обязательно присутствовать. Дело-то политическое!
Москва Арчегов перекрестился, глядя на строгий лик Спаса. Служба завершалась, на душе впервые стало спокойно. Он никогда не представлял, что церковное пение может так взять за сердце. Нет, вера не пустой звук, и жить без нее никак нельзя. Рано или поздно, ибо кто знает из солдат, когда наступит его черед положить свой живот на алтарь Отечества, но всем им придется дать свой отчет на Суде строгом и беспристрастном. Что ты сделал для блага Родины, для людей, ее населяющих?! И не поможет ложь, ни жалкие попытки оправдания собственных пороков, мол, я не виноват, а все такие, и жизнь такая! Только сейчас он представил весь ужас, который несут народу большевики. В свое время их деяния оправдывались высшей целью, вот только молчали, когда речь заходила о средствах, коими эти якобы благие цели достигались. И хуже того, лаяли, как шавки, злобно, задыхаясь от ненависти, когда им показывали их же дела сотворенные, в невинной крови замешанные и на адской злобе. Нет, убийцы и мерзавцы, и их красненькие последыши очень не любят признавать свои гнусные преступления. А без покаяния нет и прощения, а значит, милосердия. Превратить церкви в конюшни и отхожие места они могут, перестрелять и замучить батюшек без жалости, поставить памятники Иуде и Каину, надругаться над семьей и изблевать веру — большевики сейчас это все делают не скрываясь, нагло и цинично. Эти гнусные деяния Константин видел собственными глазами, об этом вопияли десятки тысяч жертв и живых свидетелей чудовищного «строительства светлого будущего». Как же такое удалось?! Почему значительная часть народа «съехала с катушек» и кинулась во все тяжкие? Ответ для себя он нашел страшный — большевики сыграли на самых темных сторонах человеческой души. Зачем работать, не покладая рук, жить по Христовым правилам, отказывать себе во всем, поститься, если есть более легкий путь, не заставляющий человека делать над своим мозгом и совестью значимое усилие. «Грабь награбленное», «перебить всех буржуев», «экспроприируй экспроприаторов», «владеть землей имеем право, а паразиты никогда» — вот доходчивое объяснение для неграмотного и темного народа. И отпущение грехов, если применимо это слово, большевики тоже дали — «нравственно все, что служит делу революции». И началось такое, что Россия в одночасье в живой кошмар превратилась. И еще особенности национального менталитета никуда не денешь, ибо с детства босоногого все сказки слышали, когда по «щучьему велению», или при помощи двоих из ларца, одинаковых с лица, или еще прорвы помощников какой-нибудь лодырь и лентяй типа Емели в одночасье получал все. Без всякого труда. Это сладкое слово «халява», когда даже уксус в малиновый джем превращается. И песню большевики подкинули знатную, как раз по такому случаю — «Кто был ничем, тот станет всем!» Сейчас коммунистов поддерживает большинство, отвыкшее за эти годы от работы. Россия очень богатая страна, есть что грабить! Но сей увлекательный процесс имеет и конечную точку, когда исчезают богатства, а все остаются равными, то есть превращаются снова в нищих и бедных. Вот тогда и наступит протрезвление от сладкого революционного угара, недаром Ильич НЭП ввел, скрипя от ярости зубами. И сам себя доконал от бессильной злобы и торжествующего сифилиса, ибо понял, что революция не сможет дальше развиваться вширь и глубь. Но винил Арчегов не только большевиков — эта погань не захватила бы Россию, если бы не вторые поганцы, с французским прононсом, не устроили на протяжении веков свой «пир во время чумы». Никак не предполагая, что их потомки за все заплатят собственной кровью, жизнью жен и детей. Да и те тоже отличились в последние предреволюционные годы. И еще одно: те, кто правил страной последнюю четверть века, внесли свою лепту в ее разрушение собственным эгоизмом и тупостью. Виновата и официальная православная церковь, что перешла на казенное жалованье от государства и забыла о духовности, оставшись в плену у светской власти, а потому потеряла большую часть народа, что с радостью ухнул в коммунистическое язычество. Впрочем, он и о старом никогда не забывал. Так что переход в новую веру, да еще сопровождаемый «весельем разрушения», прошел для него почти незаметно… Константин приложился к кресту и неспешно отправился к дверям. Выйдя из храма, он был пойман под локоть Вологодским.— Зачем вам это нужно было, Константин Иванович? К чему такая демонстрация?
Председатель правительства чуть дернул плечом, как бы указывая на членов сибирской делегации, гурьбой выходящих из небольшой церкви. Действительно, на службу пришла чуть ли не сотня человек, включая взвод охраны почти в полном составе — внутри яблоку было негде упасть, стояли плотно, плечо к плечу.
— Не мне, Петр Васильевич, а всем нам. В смуту, что была триста лет тому назад, только православная вера смогла объединить русских людей, хотя в Москве владычествовали оккупанты.
— Вы что имеете в виду?
— На нынешние дни намекаю. И захватчики в Кремле сидят, вот только веры в народе здесь не осталось. Оттого и поддались на искушение, а оно известно от кого идет. Так что без веры никак не прожить.
— Я раньше как-то об этом не задумывался, — после долгой паузы отозвался Вологодский тусклым голосом.
— И я тоже. Потому что дуриком был!
От резких слов Вологодский вздрогнул и остановился. Встал и Арчегов — огибая их, сибиряки потянулись мимо парковой ограды к зданию посольства. Они все стояли и молчали, пока не остались чуть ли не в арьергарде этой утренней процессии.
— Скажите, Петр Васильевич, какие подразделения Сибирской армии лучше всего себя зарекомендовали?
Арчегов нарушил неловкую паузу и уже сам подхватил пожилого премьер-министра под руку, медленно повел его дальше вдоль узорной решетки, за которой начинались уже выбитые заслоны ограждения.
— Многие, как мне говорили. Я не знаю толком военного дела, а потому не компетентен в таких вопросах, полагаясь на вас.
Константин улыбнулся — «Дед» как всегда и нашел что сказать, и подбодрил. И похвалил.
— Егеря, Петр Васильевич. Я в феврале и марте с 1-м батальоном занимался и приказал его только старообрядцами комплектовать. И знаете, что у меня с ними вышло? — Арчегов посмотрел на Вологодского, но тот промолчал. А потому генерал заговорил снова: — Это великолепные солдаты, я таких раньше почти не встречал. Воюют с большевиками люто, истово, даже так можно сказать. Я им давал читать большевистские газеты, те, где с восторгом описывалось открытие памятников Иуде и Каину…
— И что? Как они отнеслись? — Вологодский спросил с интересом, даже стекла очков блеснули.
— Они стали рассматривать войну с большевиками как духовный подвиг! О неисполнении приказа или лености я не слышал, у них нет дезертиров. Совершенно нет. Помните, как партизаны на Ангаре две семьи старообрядцев вырезали? Так егерей еле удержали от мести. Для них наша война теперь носит почти религиозный характер.
— Никогда не придавал вере значения.
Впервые в голосе Вологодского прозвучали какие-то виноватые нотки, да и он сам как-то осунулся.
— Нам надо срочно исправлять ситуацию, Петр Васильевич. Я, правда, не знаю пока как. Но мы должны противостоять большевизму, и православие призвано сыграть здесь решающую роль. Староверов не нужно упрашивать, они будут воевать, а вот официальная церковь должна занять более принципиальную позицию, даже воинствующую, ведь речь идет о противостоянии кощунству и бесовщине…