Чтение онлайн

Рука сама собой потянулась к тумбе, я сжал в руке пузырек, половина его выплеснулась на меня, вторая на ковёр. Эти юнцы, они что, решили перекрасить несчастного невольника в гоблина или дриада? Сказали бы, я бы лучше купил им другого раба. Невольник стих. Умер, должно быть. Падчерица уж слишком крепко держит его за горло.

— Теперь только выбросить, — бесстрастно вздохнула девица. Мне стало жутко от ее взгляда. Все-таки ведьма, хоть и не вошла еще в свою силу. А ну как проклянет и что тогда?

— Может быть, он еще жив? Я могу укусить, это поможет, если жизнь еще не ушла…

Дальон резко распахнул глаза, дёрнулся вверх всем своим телом, забился в крепких руках Анджела, тот приналег на невольника, раб быстро стих.

— Давайте сюда, что осталось, я на курсы первой помощи зря, что ли, ходила? Вот и пригодилось. Сейчас мы ему повязочку на руку наложим, а потом затылок подбреем. Там ссадина.

— Аня очень умна, — с достоинством объявил сын, — Ее учили как следует обращаться с ранеными. Городской лекарь против нее — жалкая жаба.

— Не следует так говорить о людях.

Я подал пузырек в руки Ани, с легким смущением заметил, что мои собственные пальцы при этом трясутся. Нет, заглянуть в глаза юной ведьмочке даже мне жутко. Интересно, где ее мать? И что станет с нами со всеми, если юнцы заморят гаремника. Должно быть, Светлана расстроится и выльет весь гнев на меня, как на старшего или на моего сына, раз уж он осмелился принять во всем этом участие.

И все же, как легко на душе. Раба всего-то залечат до смерти при самом плохом исходе дела. Или хорошем? Сам я не готов его убивать, хоть парень и заслужил смерть в обмен на угрозу всем нашим жизням. Кто знает, что он сотворит в следующий раз? Может, стоит запирать его в кладовой, когда в доме есть другие люди? Над такой волей, как у Дальона, не властен даже рабский ошейник. Каких бы он вершин мог достичь, если бы только направил свои силы в лучшее русло, осел упрямый!

Впрочем, он сам виноват и получает заслуженное наказание. В следующий раз подумает перед тем, как предаст. Толку никакого, но лет этак через двадцать, может, и поумнеет немного. Детство людей длится слишком уж по-разному. Некоторые из них взрослеют к пятнадцати годам, другие остаются детьми лет до сорока.

Зелень листвы плеснулась на бок раба, перекрасила багрянец небольшой раны. Парень взвыл в голос. Анджел еле сдерживает его, все мышцы вздулись на теле почти еще мальчишки. Аня тянет алые губы, чуть не облизывается, будто бы хочет впиться зубами в теплую плоть, будто бы то было не лекарство, а соус к желанному блюду. И мне становится жутко. Да, мы вампиры! Мы пьем по глотку людскую кровь! Но никогда не едим живого!

— Фууух! — выпустила из себя воздух милая с виду девушка, — Я подую и больно не будет. Анджел, держи его крепче.

Знать бы, что ведьмочка имеет в виду. Укусит? Съест живьём невольника? Мне худо, кровь стынет в жилах, думать я не могу, бежать тоже, хочется просто прикрыть глаза. Главное, мой сын участвует в этом во всем. Свальный грех уже не кажется самым страшным из того, что могло случиться в моем логове.

— Добейте! Молю! — рвется раб, он белый, как полотно, губы парня совершенно иссохли. И мне страшно сделать хоть шаг вперед. К своей собственной постели.

— Хахахаха, — звонко смеется девушка, — Это только зеленка. Анджел, переверни его на живот. Как здорово, что я ношу в сумочке всю аптечку.

— Ты такая умелая, Аня, — говорит мой сын. Никогда раньше я не замечал в нем такой жёсткости.

— Спасибо. Завтра уже начнет заживать. И зачем только мама лекаря вызывала? Здесь же просто ссадины. Вот когда я сама с велосипеда упала, там действительно врача нужно было вызывать — вывих был.

Невольник скребет пальцами по белоснежному атласу постельного белья. Я не смог это видеть, отступил назад. Парня всего-то лечат, может быть, он даже поправится. Ну а если нет, так и нет. Главное, дети наши стали ближе, почувствовали родство. Это же чудо. Иначе бы на месте невольника мог оказаться Анджел. А так я почти уверен, что юная ведьмочка пожалеет своего названного брата, не станет мазать зеленкой.

Я вырвался за дверь, бросился вперёд по коридору. Особняк опустел, темные своды нависли над бесценными, расшитыми коврами. Ноги тонут во мраке дома, шаги почти не слышны, мне мерещится, будто бы я погиб, будто меня уже проткнули осиновым колом, а тело мое обращено в пепел. Ни звука кругом, ни отблеска огонька. Поворот коридора, зал, окутанный мраком, звёздная ночь за окнами, тёплый ветерок будоражит раздернутые портьеры.

У окна стоит ведьма, опирается о подоконник всем своим роскошным телом, платье ее задралось так, что видны соблазнительные щиколотки. Я замялся в испуге, но только на миг. Разом хлынули в голову все воспоминания о сегодняшнем вечере. Ее тонкие прохладные пальцы за ужином, то, как ведьма сжимала ими мою руку — то ли в порыве ласки, то ли желая предупредить о смертельной опасности, угрозе всем нам. Я бросился к ней, опустился на оба колена, припал поцелуем к подолу. Супруга взвизгнула, попыталась меня оттолкнуть.

Запах! Жажда расцвела ярким бутоном, я пью предвкушение, аромат супруги будто бы живительный эликсир. И мир вокруг меркнет. Не существует ничего, кроме глупого мотылька и того цветка, что зовет его столь мучительно жадно. Ведовские глаза распахнуты во мнимом испуге, манят, испепеляют. Магия ее выхлестнулась наружу. Смертельная, опасная, путает нас двоих в светящийся кокон. Алые губы немного приоткрылись, язычок проскользнул по верхней. Голубоватая жилка чуть дрогнула под упоительно тонкой, зефировой кожей.

И я не смог совладать с собой, набросился на жену. Убьёт, так и ладно. Жажда теперь мне кажется страшней, чем магия жены. Тонкая талия, округлости тела, жаркий стон, нет никаких сил ждать. Да только укус не утолит жажды, теперь я хочу совершенно другого. И готов вознести свой сосуд наслаждения под небеса, отразить в ее сладких криках свое удовольствие, чтоб оно разлилось эхом по комнатам особняка.

— Не здесь. Слуги, дети, нельзя.

— Не могу больше ждать.

— Нас увидят, Оскар.

— Кладовая, она здесь была.

Дверца в стене, жадные руки, нетерпеливые губы, сплетение желаний, истовая страсть, грохот флакончиков на полке над нами, запах пыли. Совсем бы не так я хотел овладеть ее телом, ее душой. Эта женщина достойна облаков в качестве перины. Но остановиться нет никаких сил. Сорвано платье, разбросаны вещи, мой браслет упокоился навечно в углу. Губы, поцелуи, объятия, вспышка наслаждение, горячая страсть. Такая, какую, кажется, испытать невозможно. Или клыки в ее шее, продолжение танца двух тел. Мы словно два хищника, вцепившихся друг в друга в живительном поединке. Мои руки, язык, губы не находят покоя, ласкают жену словно сладостный десерт. Новые стоны, новая страсть, невероятное наслаждение нас обоих. Мешковина в углу лучше самого мягкого ложа.

Рассвет, как завершение чудесного подарка богов, когда сил больше нет, а жажда не нашла утоления. Розовеющие щеки супруги. Полный разгром кругом. Нервно одёрнутый подол платья. Кто-то ломится в прикрытую дверь.

— Мне пора в школу, — шепчут алые, припухшие губы.

— Главный урок этой жизни ты постигла. Зачем?

— Работа…

— Золотом осыплю, по алмазам будешь ходить. Экипаж, лошади, наряды. Чего еще пожелаешь?

— Не продаюсь.

Нервный цокот ее каблучков по коридору. Я оперся о стену спиной не в силах вздохнуть. В кладовую заглянула горничная.