Чтение онлайн

Со всем присущим ему пылом Бородин погрузился во врачебную практику. Во время работы в госпитале приходилось заниматься различными процедурами. Особенное впечатление производило на Александра Порфирьевича зрелище израненных спин крепостных крестьян, которых прогоняли сквозь строй. У некоторых клочьями болталась содранная кожа, у некоторых были видны даже кости.

Бородин по-прежнему увлекался больше химией, чем медициной. Осенью 1856 года он удачно сдал экзамены на степень доктора медицины. В связи с этим ему было дано разрешение приступить к написанию докторской диссертации, для которой он выбрал тему с химическим уклоном.

Когда Александр Порфирьевич начал самостоятельную научную деятельность, в России наступило знаменательное время. После окончания Крымской войны наблюдался мощный подъем освободительного движения, которое вступило в разночинский период. В это время царское правительство вынуждено было отменить крепостное право, потому что в народе зрели революционные настроения.

Бородин сблизился с братьями Успенскими – будущим врачом и доцентом Московского университета Михаилом Васильевичем и писателем Николаем Васильевичем. Кроме этого, в число близких друзей Александра Порфирьевича входил Иван Максимович Сорокин, который был соратником и другом Чернышевского.

Группа профессоров академии добилась проведения довольно значительных реформ. Были открыты новые кафедры, при академии учредили Институт молодых врачей (нечто вроде аспирантуры).

В начале 1858 года Бородин сдал экзамен на доктора медицины и уже 3 мая этого же года защитил диссертацию. На следующий год его послали за границу для повышения квалификации и пополнения теоретических знаний. Поселился он в небольшом немецком городке Гейдельберг, расположенном в очень живописном месте.

В этом городе Бородин познакомился с Менделеевым и Сеченовым, с которыми вместе обедал и ужинал. Помимо своих ученых занятий, Александр много времени уделял и музыке. Он был вхож во многие дома, где любили слушать музыку. В своей квартире он поставил фортепиано и иногда играл для друзей и гостей различные музыкальные произведения. И. М. Сеченов вспоминал: «Бородин тщательно скрывал, что он серьезный музыкант, потому что никогда не играл ничего серьезного, а только по желанию слушателей какие-либо песни или любимые арии из итальянских опер. Он очень удивлял всех нас тем, что умел играть все, что мы требовали, без нот, на память».

Вскоре в Гейдельберге появилась московская пианистка Е. С. Протопопова. Бородин познакомился с ней на одном из музыкальных вечеров. С этого времени вся его жизнь была неразрывно связана с Екатериной Сергеевной, на которой позднее он женился. И то обстоятельство, что его спутницей жизни стала талантливая и образованная музыкантша, помогло его окончательному самоопределению как композитора.

Как признавался сам Бородин Екатерине Сергеевне, он был ярым поклонником Мендельсона. В ее исполнении он впервые услышал также произведения Шумана и Шопена, тогда еще очень мало известных композиторов.

Осенью 1861 года Александр Порфирьевич вместе с Екатериной Сергеевной (тогда она была еще его невестой) переехал в Италию. Это было сделано из-за болезни Протопоповой. В Италии Бородин трудился так же плодотворно, как и в Гейдельберге. Он много работал в химической лаборатории, но все же успевал посещать театры, музеи и народные гулянья. Александр Порфирьевич играл на виолончели в оркестре городского театра, а вместе с Екатериной Сергеевной – в местном соборе на органе.

Вершиной его музыкального творчества в заграничный период стали произведения, созданные в 1862 году в Италии. Бородин с невестой часто бывал у директора местной музыкальной школы – старого скрипача Менокки. По словам Протопоповой, он был очень хороший человек, но музыкант довольно слабый. Как-то раз Бородин в его присутствии за какой-то час с небольшим написал фугу. Этот факт вызвал у Менокки удивление. Почтенный музыкант считал, что за такой короткий срок нельзя сочинить фугу. Но, убедившись в обратном, итальянец стал смотреть на русского композитора как на какое-то чудо.

Осенью 1863 года Бородин вернулся в Россию. 13 сентября этого же года его назначили адъюнкт-профессором кафедры химии Медико-хирургической академии. Он стал проводить занятия у студентов академии, которые считали, что лекции Бородина имели множество достоинств, отличались высоким качеством и навсегда врезались в память слушателей.

С 1863 года Александр Порфирьевич стал также читать лекции по химии в Лесной академии, а с 1872 года – на Женских медицинских курсах.

В первые же дни после возвращения из-за границы Бородин познакомился с Балакиревым. Это событие оказало огромное влияние на дальнейшую творческую жизнь композитора, оно превратило его из дилетанта в истинного и глубокого музыканта. Несмотря на то что Балакирев был на два года моложе Бородина, он стал его первым серьезным наставником, который учил его технике, инструментовке и музыкальной форме. Только благодаря Балакиреву Александр Порфирьевич пришел к истинному пониманию музыкальных произведений.

Под влиянием Балакирева Бородин принялся за сочинение ми-бемоль-мажорной симфонии, которую он писал под пристальным вниманием и контролем Балакирева. Такой надзор более опытного композитора развивал у Александра Порфирьевича критическое художественное чувство, впоследствии определившее его музыкальные пристрастия.

По словам ближайших друзей и музыкантов, окружавших Бородина, он был самоучкой, но таким, который более сведущ в музыке, чем все его товарищи по балакиревскому кружку. Таким образом, благодаря в основном Балакиреву Бородин стал одним из активных членов музыкального кружка, который вошел в историю под названием «Могучая кучка».

В 1860-е годы Александр Порфирьевич большую часть своего времени и сил отдавал чтению лекций в Медико-хирургической академии и занятиям со студентами. Кроме этого, он занимался устройством и оборудованием химической лаборатории, расположенной в академии. Но не только научная, а также и общественная деятельность отнимала много времени. Его друзья часто протестовали и укоряли Бородина в том, что он тратит свою жизнь бестолково, отнимая время у науки и музыки.

Семья Бородиных жила в четырехкомнатной квартире, расположенной рядом с учебными аудиториями. У них постоянно бывало множество народа: профессора, студенты, случайные и надолго задержавшиеся гости. Близкие друзья всегда удивлялись тому, как он умудрялся в такой толчее находить время и место для работы над музыкальными произведениями.

В эти годы Бородин познакомился с Римским-Корсаковым, и хотя был старше его почти на 10 лет, между ними завязалась крепкая дружба. Свою первую симфонию Александр Порфирьевич создавал почти на ходу, между делом, поэтому чаще всего весь материал попадал на репетиции практически в последний момент. Ноты он писал обычно карандашом. Но такие записи со временем могут стереться. Чтобы этого не произошло, Бородин покрывал нотные листы желатином или яичным белком. Музыкант шутил: «Химик помогает композитору». Все эти листы развешивали для просушки на веревках, натянутых по всей квартире.

В 1866 году Бородин закончил Первую симфонию. Балакирев в своем последнем концерте исполнил это произведение. Успех симфонии был просто ошеломляющим. Особенно понравилось публике скерцо, его просили исполнить на бис. Но Балакирев не стал этого делать, боясь утомить музыкантов.

Больше всех интересовался Бородиным и его симфонией Александр Сергеевич Даргомыжский. Он очень хотел присутствовать на концерте, но был уже тяжело болен и прикован к постели. Даргомыжский попросил Бородина приехать к нему после выступления и подробно рассказать о том, как публика примет его сочинение. Но на следующий день сердце русского композитора уже не билось. Бородин ужасно переживал смерть своего друга и наставника.

После написания Первой симфонии, которая приводила в восторг всех, кто ее слышал, Бородин принялся за работу над вокальными произведениями. В период с 1867 по 1870 год он сочинил несколько романсов и перешел к опере. В 1867 году он написал «Спящую княжну», в 1868 году – «Старую песню (Песню о темном лесе)», «Фальшивую ноту», «Морскую царевну», в 1870 году – «Море». Некоторые из этих романсов содержали в себе глубокий и могучий эпический дух, словно были страницами из оперы «Руслан и Людмила» Глинки.