Чтение онлайн

— Слабаком я оказался, Танька.

— Вот именно — слабаком! Поучился бы у отца, как это делается! А то ответственность, понимаешь! Угрызения совести? Нет ничего этого на свете!

— И любви, Танька, нет. Один голый секс. По образцам шведской порнографии.

— По каким там образцам — шведским или отечественным — безразлично! Главное, что пресытимся через год, начнем изменять друг другу — это уж обязательно!

— Все к этому идет, — сказал я.

— Вот именно, все к этому идет. Не до конца же жизни вдвоем да вдвоем! Вы же его за ничтожество будете считать — правильно? — если он скажет, что хочет прожить со мной до золотой свадьбы.

— Сама не вздумай сказать. Насмешишь папу. — Я обнял ее за плечи.

Мы на миг забыли о них, будто они испарились, исчезли, как бесплотные духи; в ее темных сияющих зрачках я разглядел такое сильное чувство, что мне даже страшно стало. Потом лишь услышал голос отца:

— Неужели, по-вашему, я такой гад, ребята? — проговорил он.

И вдруг заплакала, закрыв лицо руками, Лиля.

Мы с Татьяной, не сговариваясь, вышли из номера. Отец крикнул вслед, чтобы подождали в холле. Так мы и сделали, усевшись в кресле. Долго молчали, не глядя друг на друга. Тяжело было на душе; что-то саднило внутри, как при зарождающейся болезни. Я думал: надо отрезать язык и выкинуть собакам. Надо регулярно принимать элениум, как мать. Надо оглохнуть и ослепнуть, погрузиться в тишину и немоту, в свой собственный, независимый ни от кого космос. А еще лучше ни о чем вообще не думать — ни о том, что было, ни о том, что будет, как это умеет твой приятель Таракан. Ох, черт! Зачем он только приехал!

— Зачем он только приехал, Танька? — вслух взмолился я.

Ответа не ждал, сам себя спросил. К тому же в коридоре появилась мать. За руку ей цеплялась толстая дежурная, та самая, надо думать, что привязалась к Лиле…

— Да отпустите вы меня, ради бога! — отбивалась мать. — Неужели не видите, что я старая женщина!..

Дежурная отстала, поспешила, наверно, вниз жаловаться начальству на жильца 413-го номера, к которому гости ходят без пропусков… Нас она не заметила. Я встал и сказал Татьяне: «Пойдем!» Она не из трусливых, но тут задрожала, как будто я ее не к своему отцу родному, не к своей матери родной приглашал, а на удаление зуба к зверю дантисту… Мы опять вернулись в номер. Дверь была открыта. Мать стояла спиной к нам. По ее голосу сразу понял, что она в том состоянии, когда плохо понимает, что говорит и делает, на грани истерического срыва…

— Где он, Леонид? — услышали мы. — Не вздумай соврать, что его здесь не было! Я знаю, что он здесь. Я могла бы прийти ночью и застала бы его у тебя!

— Ночью его не было, Ира, — ответил отец.

Она не обратила внимания на его слова…

— Я знаю, что он живет у тебя давным-давно, Леонид! Его нет дома уже пять лет! Он улетел тогда с тобой из Свердловска, да, да! и с тех пор я одна, как перст! И я прекрасно понимаю, Леонид, что он у тебя ищет и находит. Он ищет избавления от меня, потому что я для него — это слезы, нотации, комендантский час, военное положение, цензура и трибунал — так он считает, Леонид, а ты, Леонид, — это вседозволенность, вот что он почуял давным-давно! В твоем номере он может ходить из угла в угол, как безумный чемпион мира по ходьбе, и никто ему не скажет, что швы еще не окрепли и даже не сняты! Где он?

— Сейчас позову.

Но она опять не услышала. А мы с Татьяной, стоя в трех шагах сзади, не могли двинуться с места, точно загипнотизированные ее взвинченным монотонным голосом.

— …и, кажется, я могла бы надеяться, Леонид, хоть сейчас, хоть один раз в жизни, что ты мне поможешь. Но ты, наоборот, подбиваешь его на новые подвиги, соблазняешь своей распутной свободой… и тебе плевать, что я могу оказаться в больнице, потому что я больна, Леонид, и только сослуживцы будут меня навещать, а он будет мотаться бог знает где, в какой-нибудь такой дали, что даже на похороны мои не успеет приехать, ясное дело, не успеет!

— Ира!

— Больше всего я опасалась, Леонид, что наступит время, и он пойдет по твоей дорожке!

— Знаешь, он не пошел по моей дорожке. Он пошел по своей, — примирительно произнес отец.

— Это страшно несправедливо, Леонид! — продолжала мать как заведенная, как будто с закрытыми глазами. — Ведь это не ты сидел у его кровати по ночам, когда он болел и чуть не умер… не ты его выхаживал, не ты над ним трясся… все, что он получал от тебя, это твои денежные подачки, да и то потому, что я их требовала, а то бы и этих денег не видать! Я его вырастила, а не ты… и вот ты являешься, как всегда молодой, полный сил… являешься на готовое… а я живу только уколами и лекарствами, разве это справедливо?

— Что ты от меня хочешь, Ира? Чтобы я умер? — тоскливо спросил отец.

— Да уж лучше бы ты умер, когда он был маленьким! — безжалостно выкрикнула мать. — Говори, где он!

— Тут мы, тут… — прошептал я осипшим голосом.

Мы сдвинулись с места, вошли в номер; я держал Татьяну под руку. Отец стоял у окна, сам на себя не похожий, с перекошенным каким-то лицом. Лиля сидела на уголке тахты бледная, как малокровный ребенок. Мать обернулась и негромко охнула. Что она увидела на наших лицах? Приговор себе, что ли? Или в том, как мы вошли, плечом к плечу, неразрывные и неразделимые, точно один человек, чувствовалась безмолвная угроза тем, кто встанет на нашем пути? Не знаю. Но что-то же она разглядела сразу — пугающее и непоправимое, как, предположим, клеймо на лбу, какие раньше ставили безнадежным преступникам… Мать отступила в сторону, попятилась, и я услышал ее мысленное: «Неужели?» — и сказал ей мысленно: «Да, мама, да!», а Татьяна мысленно подтвердила: «Это правда, Ирина Дмитриевна», а отец, приняв наше безмолвие за испуг или слабость духа, вдруг свирепо рявкнул:

— Вот смотри! Вот они! Кого здесь опекать? По кому плач? Жизнеспособная супружеская пара, черт побери!

Все-таки мы с Татьяной, а затем и мать, вышибли его из колеи — он сорвался, вроде того, как иногда со звоном слетают с колок гитарные струны.

— Ирина Дмитриевна, — сказала Татьяна, принимая удар на себя. — Мы с Костей зарегистрировались, это правда. Нас можно поздравить.

— Да, черт побери! — повторил отец. — Я лично поздравляю.

У матери с всхлипом, протяжно вырвалось:

— Господи! Я знала, что этим кончится. — И с новым всхлипом: — И ты им позволил, Леонид?

Она говорила о нас в третьем лице, будто мы были где-то далеко за тридевять земель, а не рядом с ней.

— А как, интересно, я мог запретить им? Каким образом? Отобрать у них паспорта? Заковать в кандалы? Избить до полусмерти? Как, интересно? И почему я должен им запрещать? Какое у меня на это право? Нет у меня такого права, черт побери. И у тебя тоже.

Мать прислонилась спиной к стене. Глаза у нее были какие-то мутные, невидящие, а голос упал до шёпота:

— И вы даже не посоветовались со мной?..

— Ирина Дмитриевна! — вырвалась вперед Татьяна, опережая меня. — Как мы могли с вами советоваться, вы подумайте! Ведь тогда Костя никогда не был бы женат.

— Замолчи, — приказал я.

— Что?!

— Замолчи.

Матери было дурно; лицо у нее посерело. Отец схватил графин и налил воды в стакан, но она оттолкнула его руку.

— Это несправедливо! — сильно сказала мать.

Я бросился к ней. Однажды у нее уже был сердечный приступ; это случилось прямо в магазине, около прилавка, но тогда она, отдышавшись, сумела сама дойти домой… Я подхватил ее под мышки; у нее подкосились ноги, и она начала оседать вдоль стены. Отец тоже подскочил, и мы вдвоем перенесли ее на тахту. Татьяна уже звонила по телефону, перепугано кричала: «Приезжайте быстрей… Здесь женщине плохо…» Лиля, вскочив с тахты, потерянно забилась в угол около торшера. Все мгновенно изменилось, будто по чьей-то сильной и злой воле: дунул порыв ветра, потемнело, кажется, даже прогрохотал далекий гром… так мне показалось. «Ивакина! Ивакина! — кричала Татьяна по телефону. — Сколько лет? Сколько лет, Костя?» — «Сорок три», — быстро и глухо ответил за меня отец.

Мать тяжело дышала с закрытыми глазами. Я схватил ее сумочку и высыпал все, что там было — деньги, гребенку, ключи, заводской пропуск, письмо какое-то, — на стол. Я думал, что есть валидол, но лекарств никаких, кроме но-шпы, не оказалось. Вообще-то я знаю, теоретически знаю, что надо делать в таких случаях. Не потому ли я пошел в медицинский (сам себе в этом не признаваясь), чтобы рядом с матерью был домашний врач? Но сейчас я растерялся, поплыл, как на экзаменах… Отец сообразил быстрей, чем я: в гостинице могла быть аптечка. Он выбежал из номера.