Чтение онлайн

— Валяй, ищи, — вяло согласился я и скривился: стоять было больно.

— Ну пока! — коротко ответил он, и я сразу же услышал голос Татьяны — быстрый, стремительный, с захлебом.

— Знай, я тебе не прощу, что ты меня вчера прогнал! Это свинство, ясно тебе? Как ты доплелся один, хотела бы я знать? Что вы задумали с Таракановым? Месть, что ли? Мало тебе досталось, еще хочешь, да? Посмей только! Здесь тебе не Сицилия!

Я взглянул на часы и, когда ее страстный, стремительный монолог закончился, сказал:

— Ровно три минуты.

— Что?!

— Ты болтала без передыха три минуты. Когда зайдешь?

— Никогда! — крикнула она и бросила трубку.

Я засмеялся и, забрав телефон, перенес его на длинном шнуре поближе к тахте, чтобы не надо было при каждом звонке вставать. Затем снова повалился на спину. Во рту была едкая горечь: ни есть, ни пить не хотелось, даже курить не тянуло. Прикрыв глаза, я представил, что Татьяна уже здесь, рядом — порывистая, нетерпеливая. Это видение мне никогда не надоедало; уже давно я засыпал и просыпался с ним. Телефон опять зазвонил. У меня мелькнуло: Шемякина! Наверняка она. Узнала как-нибудь и спешит выразить соболезнование.

— Ну? В чем дело? — грубо, без предисловий спросил я, сорвав трубку. Но тут же пришлось извиниться: это была Поля, а услышал ее голос и сразу как будто увидел ее лицо, тихое и ясное, как проталина в весеннем лесу.

— Ты почему дома? — удивилась она.

— Такое дело, — ответил я. — Меня выгнали из института. За аморалку.

— Нет, в самом деле. Случилось что-нибудь?

— Случилось, а как же! Я лежу в постели. Пластом лежу. Пожалей меня.

— Бедняга! — вздохнула Поля, и я почувствовал, что она улыбнулась. Не поверила, конечно…

— Теперь я инвалид. Буду передвигаться в коляске. Эх, жизнь!

— Бедняга! — повторила она со вздохом.

— Что ты заладила — бедняга да бедняга! Ты меня поддержи морально. У тебя деньги есть?

— А много тебе надо?

— А много — это сколько?

— У меня есть рублей десять, — сказала она, подумав. — Хватит?

— На пять минут хватит.

— Больше нет. Извини.

— Ладно, и за это спасибо! Чем вообще-то занимаешься?

— Чем всегда. Сейчас дома. С двух на работу.

— Ну да, ясно! А что слышно от столичного полиглота по имени Гена? Как он поживает? Не собирается наведаться в наши края?

Сразу наступила тишина, словно связь внезапно оборвалась.

— Эй! — позвал я и подул в трубку. — Ты где?

— Я здесь, Костя. Да, он обещал приехать, ты же знаешь. Наверно, задержали дела. Он сейчас сопровождает туристские группы.

— Богатых американок, что ли? Ну-ну! А ты не боишься, что какая-нибудь миллионерша умыкнет его за океан? Але! Поля! — крикнул я, но уже поздно; пошли короткие гудки, она положила трубку.

Можно было перезвонить, но я не стал. Опять повалился на тахту и задумался.

Полгода назад я впервые увидел Полю. Это было недели через две сразу после того, как мы переехали сюда из Свердловска, вернее, вернулись сюда из Свердловска, в квартиру моей умершей бабушки, в квартиру, где я прожил первые годы своей жизни… Итак, мы ехали с матерью в трамвае (не помню уж, куда и зачем), и вдруг я увидел девицу в джинсах и светлой спортивной куртке, которая стояла, держась за поручень, и читала книгу. В трамвае было многолюдно, но вокруг нее образовалось свободное пространство, точно каждому было боязно толкнуть или ненароком потревожить это тоненькое, пышноволосое существо… Но только не мне! Я сразу решил пробиться поближе к этой читательнице, чтобы завести известный треп на известную тему: «Куда едете? Как зовут?» и так далее, но случайно взглянул на мать и увидел, что она, побледнев, смотрит туда же, куда и я.

— Костя, — проговорила мать странным голосом, — видишь ту девушку с книгой?

— Еще как вижу! — ответил я. — А что?

— Знаешь, кто это? — И мать сглотнула комок в горле. — Это Полина, дочь твоего отца.

Именно так и сказала: не «твоя сестра», а «дочь твоего отца».

Само собой, я знал, что у меня есть сестра. Может, мы даже встречались с ней в той прошлой жизни, ну, в том розовом детстве, когда я носил подгузники, слюнявчики, пил только молоко и сладкий кефир да гугукал, как слабоумный… Возможно, отец до своего отъезда приводил ее к нам… наверняка приводил, если его жена № 1, Елена Алексеевна, позволяла такие встречи и если не возражала моя мать. В таком случае моя четырехлетняя в ту пору сестрица вполне могла — ха-ха! — таскать меня на руках, нянчиться со мной. Почему бы и нет? Не исключено. Она, может, даже ползунки мне меняла, если я вдруг опружусь… ха-ха! Жаль, что ни черта не помню. Ни черта не помню из тех лет, и она, конечно, тоже. Вообще, лет так до пяти сплошной провал и темнота, как в первые девять месяцев утробной жизни… Зато потом, блин-компот, как говорит моя знакомая Шемякина, открытия и прозрения идут косяком, только успевай соображать, что к чему. Вдруг в один прекрасный день тебе, например, становится ясно, что соседская девчонка Наташка — существо совсем иного порядка, чем ты сам. Но почему? — думаешь ты, и твое любопытство распаляется, и ты уже готов подглядывать из-за куста на пляже, как она выжимает мокрые трусики… Ты ищешь ответы на свои «почему», подслушивая разговоры взрослых, разглядывая запретные книжки и картинки в них, пока вдруг — блин-компот! — не наступает страшное открытие, от которого замирает сердце.

И вот целую неделю или месяц (или несколько лет) ты ходишь с пылающей от жара головой, как при высокой температуре. Тебе стыдно за взрослых, за их вечную тайну, и ты уже не можешь беззаботно, как прежде, целовать мать. По ночам твои сны становятся беспокойными. С тобой что-то происходит, это ясно, — может, то же самое, что с личинкой шелкопряда, когда она вылазит из своего кокона. Что за жизнь! Что за зуд во всем теле! Почему мать смотрит на тебя как на больного, а тебя раздражает каждое ее слово? Не хочу домой! хочу гулять! Тебя тянет на улицу, в подворотни, в компании таких же, как ты, десяти-одиннадцати-двенадцатилетних… Тут тебя вскоре ждет новое потрясение. Однажды мимо тебя пробегает с бидоном в руке, спеша в магазин за молоком, кто-то очень знакомый, кто-то тысячу раз тобой виденный… но кто же это? Неужели эта длинноногая, худенькая, в коротком платье… неужели это Наташка, твоя соседка по лестничной площадке? Быть не может! — думаешь ты пораженно. Когда она успела так вырасти? И стоишь, как в столбняке, до тех пор, пока она не возвращается назад. «Наташка!» — окликаешь ты ее. Она подходит: «Чего тебе?» А ты не знаешь, что сказать, лишь смотришь и смятенно думаешь: нет, это, наверно, не она! У той Наташки не такие глаза и не такие волосы, и не такие губы… у той ты вообще не замечал ни глаз, ни волос, ни губ… она была безлика, та Наташка, как, предположим, чистый лист в общей тетради, ничем от других не отличимый… а эта… эта совсем иная!

«Ну чего тебе?» — повторяет она нетерпеливо, а ты вдруг кричишь с внезапной злобой и стыдом: «Ничего! Молочка захотелось попить. Дай молочка!»

«Дурачок!» — И она уходит.

Но что-то уже произошло непоправимое… между вами пробежала какая-то искра… вас обоих ударило одним сильным разрядом… иначе почему, скажи, ты подкарауливаешь ее около подъезда, прячась за будкой телефона-автомата, как какой-нибудь секретный агент? Почему у тебя так колотится сердце? И почему она выходит на улицу, нарядившись, как на свидание, в новом платье, новых туфлях и не спешит к подружкам, а озирается вокруг, точно ищет кого-то? Вдруг ваши взгляды встретились, и ее светлое лицо озаряется такой радостной улыбкой, что у тебя дух перехватывает…

В этот вечер ты неожиданно заметишь, что с твоей матерью произошли странные перемены. Она сильно постарела и подурнела. А что с квартирой, что с квартирой? Почему такие тесные комнаты и низкие потолки? Как душно здесь и темно! Какие уроки, мама? Какие домашние задания — зачем? Не кричи ты на меня! Что за вечный крик! Зачем ты родила меня — для того лишь, чтобы было на кого каждый день кричать? В чем я провинился — в том, что жив, или в том, что не умер вовремя? Я хочу знать наконец, что у нас происходит в доме, какие тайны здесь скрываются многие годы!

Это твои безмолвные мысли. Сам ты стоишь, опустив голову и сжав зубы. Говорит только она:

«Тебе надоел дом? Тебе опротивели мои нотации? Для тебя тяжелы домашние обязанности? Я недостаточно весела для тебя? Я не умею жить легко и беззаботно? Я несносна и придирчива? Я не хочу предоставлять тебе свободу шляться, где ты вздумаешь, и заниматься чем угодно? Ну, что ж, милый, ты безусловно прав! Эти обвинения я уже слышала. Скажу тебе, от кого — от твоего отца. Да, да, от него! Он вот так же молчал и стискивал зубы, но иногда не нужно никаких слов, чтобы понять… Я знаю, чего ты хочешь! Ты ждешь не дождешься того дня, когда станешь совершеннолетним, сможешь хлопнуть дверью и уйти от меня! Ты уже заглядываешься на девчонок, а со мной тебе стыдно пройти по улице, потому что я постарела и плохо одета. Когда ты последний раз приласкался ко мне, я забыла? Зачем все эти годы мытарств? К чему я оберегала тебя, изолировала от него? Ты сведешь меня в могилу, о господи!»