Чтение онлайн

— В каких именно?

— Попытайтесь вспомнить сами.

— Ну, знаете… То, что я рассказал, — это все, что я могу вспомнить! Я хочу сказать…

— В других случаях остаются недоговоренности и двусмысленности…

— Видите ли, в моей жизни это был очень запутанный период. Мать говорила одно, учителя — другое.

— Да, но мы знаем, что вы сами все понимали. И чему-то учились из всего этого.

— Конечно.

— Пенни Синглтон дала вам что-то.

— Да, несомненно.

— Урок?

— Скорее понимание. Интуицию.

Бобби Голтс оказался прав. Мисс Синглтон не вернулась в школу после Рождества. Ее уволили, и мистер Диксон сообщил ей об этом на автостоянке возле школы в последний день занятий. Я сам не присутствовал при этом. Но Марги Скотт, очевидно, присутствовала.

Марги рассказала, что мисс Синглтон нелегко приняла это известие. Она круто наехала на мистера Диксона. Мистер Диксон — «слишком вежливый человек», по словам Марги, — отступал и отступал под ее напором, пока не стал терять равновесие. Пенни протянула руку, чтобы поддержать его, но он в ужасе отпрянул с такой силой, что упал. Прямо в лавровый куст. Марги сказала, что они оба были настолько смущены случившимся, что застыли, как роботы. Потом они бросились извиняться друг перед другом. Мисс Синглтон заплакала. Тогда к мистеру Диксону вернулось самообладание, и он помог ей дойти до машины.

Однако у Бобби была другая версия: мисс Синглтон пришла в неописуемую ярость и толкнула мистера Диксона в лавровый куст после того, как ей послышалось, что тот назвал ее черномазой. Но на самом деле, по словам Бобби, мистер Диксон вовсе не называл ее черномазой. И он — Бобби — готов подтвердить в зале суда, что мисс Синглтон солжет, если скажет кому-нибудь, что мистер Диксон назвал ее черномазой.

Когда Бобби рассказал нам все это за ленчем, Нетти назвала его фантазером. Она заявила, что он, несомненно, выдумал эту историю от начала до конца, потому что никак не мог быть на стоянке в тот момент, когда все это происходило; она видела его в тот день после школы гоняющим мяч на южном поле; и ни о каком «подтверждении в зале суда» не может идти речь, поскольку его слова даже не вошли бы в дело. Если кто в этой истории и лжет, то отнюдь не мисс Синглтон. После этого Нетти толкнула Бобби в куст.

Еще одна версия, педагогического совета школы, была озвучена Стинсоном. Он объявил нам, что мисс Синглтон не вернется по состоянию здоровья и что он будет замещать ее до конца учебного года. Так и сказал «замещать», а не «заменять». Я не поверил своим ушам. Весь класс был ошеломлен. Полагаю, гораздо сильнее, чем когда нам объявили, что мистер Джинджелл не вернется в сентябре.

— Хотя с мисс Синглтон ничего серьезного не случилось, — зудел Стинсон, — здоровье не позволяет ей дальше преподавать у нас в школе.

Марги Скотт подняла руку:

— Означает ли это, что у мисс Синглтон та же болезнь, что и у мистера Джинджелла?

Стинсон улыбнулся:

— Нет, моя дорогая, боюсь, ее болезнь немножко посерьезнее.

— Три разных версии одного события! Которой из них вы поверили?

— Ни одной, конечно.

— Так что же на самом деле случилось с мисс Синглтон?

Примерно месяц спустя Нетти внезапно нагрянула ко мне домой.

— Угадай, кого я сегодня видела? — спросила она с заговорщическим видом.

— Мистера Джинджелла?

— Нет.

Оказалось, мисс Синглтон и мистера Маккинни.

— Невозможно! — воскликнул я.

— Тем не менее это так, — ответила Нетти.

Очевидно, мисс Синглтон чувствовала дружеское расположение к Нетти, потому что рассказала ей, что они с Джоном недавно купили дом в Китсилано. Но по-настоящему радостной новостью было то, что наши пленки пришли из кодаковской лаборатории. Мисс Синглтон дала Нетти свой телефон и попросила сообщить остальному классу, что мы можем продолжить занятия нашей литературно-кинематографической группы в их новом доме — ведь вовсе не обязательно, чтобы они проходили именно в школе.

— Прекрасно! — произнес я. — Я играю.

Но когда она рассказала о предложении мисс Синглтон другим нашим одноклассникам, их реакция оказалась прямо противоположной. Никто из них не мог понять, с какой стати им участвовать в каких-то занятиях, которые не пойдут в зачет при выдаче аттестата, — особенно Марги Скотт, которая даже взялась проводить контркампанию, основанную в основном на обывательской боязни иностранцев и посещений неизвестных домов. Один только Алистер Чень, казалось, заинтересовался предложением мисс Синглтон, но он не мог принять участие в занятиях, поскольку должен был работать в лавке своего отца все свободное от занятий в школе время.

Таким образом, из группы остались только я да Нетти. Что оказалось совсем неплохо, потому что одноклассники начинали меня раздражать. Не знаю, смог бы я выдержать мудацкие замашки Марги Скотт. Она флиртовала со Стинсоном, и в какой-то момент они стали вести себя как парочка новобрачных или нечто вроде этого. Это было прямо как в «Ryan’s Daughter». Весьма грубо. Мы же с Нетти теперь каждую субботу говорили домашним, что отправляемся в Керрисдейл смотреть футбол, а сами выходили в условленное место на дорогу, где нас ждал в машине Джон Маккинни. Он отвозил нас к себе домой, где мы с Пенни работали над нашими фильмами. Так продолжалось достаточно долго.

— Почему вы не рассказывали об этом дома?

— Мы боялись, что нам запретят.

— Почему они должны были запретить вам?

— Не знаю. Думаю, мать Нетти вполне могла так поступить. Держать наши поездки в секрете предложила Нетти. У нее вообще было много секретов от матери.

С Джоном и Пенни всегда было очень весело. Совсем как в тот день, когда Пенни впервые привела Джона в наш класс. Они были отличной командой, эти двое. Всегда шутили и паясничали. Как мы с Нетти.

Но не только постоянное шутовство делало их такими великолепными в наших глазах. Скорее это был способ общения с нами: они относились к нам как к взрослым, как к самим себе. Казалось, им было действительно интересно знать наши мысли, мнения о разных вещах. Они поощряли нас развернуто говорить о том, о чем мы никогда не осмелились бы говорить дома. И говорили сами. То есть мы могли спрашивать их о чем угодно, и они рассказывали нам обо всем, о чем мы хотели знать.

Сначала это казалось немного слишком. Обычно в какой-то момент я давал ход назад. Но Нетти была более отважным исследователем. Однажды, например, она задала им вопрос о контроле рождаемости. Я почувствовал, что мое лицо заливает краска стыда. Очень странное ощущение. Мне определенно хотелось заткнуть уши. Когда я сказал об этом Пенни и Джону, они ответили, что это вполне естественная реакция: когда мы слышим вещи, по отношению к которым испытываем неудобство, это вызывает в душе импульсы, проявляющиеся порой в очень необычных формах. Но в данном случае стыдиться совершенно нечего. Стыд, который я испытываю, слыша о контроле рождаемости, — часть условного рефлекса, создаваемого в нас обществом. Чтобы освободиться от этой гипнотической установки, надо исследовать свои чувства, разломать их на составляющие и попытаться выделить, что же конкретно заставляет нас бояться знания. Или что-то в этом роде. Как бы то ни было, я всегда начинал чувствовать себя намного лучше после их объяснений. Через некоторое время даже самые рискованные вопросы Нетти уже не смущали меня. И это существенно помогало мне отвечать на вопросы, которые задавали Джон и Пенни.

Мы рассказывали им обо всем. В основном о школе — о школьных товарищах, учителях, программе, книгах, которые мы проходили, и наших сочинениях. Мы также много рассказывали о своей домашней жизни. Об отношениях с родителями. О моей младшей сестре, старшем брате Нетти. О том, как мы иногда с ними воюем. О том, как однажды брат Нетти побил ее за то, что она подглядывала за ним, когда он был в своей комнате. Мы также много говорили о сексе. В этой связи и всплыло имя мистера Джинджелла.

Это произошло в третью или четвертую субботу наших еженедельных занятий, после того как мы с Нетти закончили монтаж своих фильмов. За ленчем — Джон приготовил картофельную запеканку с бараниной — Пенни показывала нам фильм, который они с Джоном отсняли в Греции. В самый разгар рассказа о росписи аттической вазы Нетти прервала ее и повернула разговор к случаю мистера Джинджелла и Тимми Уэйта. Джон и Пенни не терпели, когда перебивают. Это было, вероятно, единственное правило, которое они очень строго соблюдали в общении. И единственное прегрешение, за которое они сердились на нас. Но на этот раз Пенни выключила проектор и стала внимательно слушать Нетти. Джон вышел из кухни и застыл у двери, также заинтересованно слушая. Когда Нетти сказала все, что хотела, Пенни посмотрела на Джона. Джон, который часто объяснялся забавными немыми жестами, выразительно пожал плечами в ответ.