Чтение онлайн

— Уверяю вас, лорд Гиффорд, вы последний, из кого мне хотелось бы сделать дурака, — сказала Эм — откуда только взялась у нее твердость. С чувством беспомощности она приняла предложенную ей руку и позволила ему обнять себя и увлечь в вихре вальса.

Пока они танцевали, она односложно отвечала на его фальшиво-дружелюбную болтовню. Руки у него были сильные, шаг уверенный — во всяком случае, танцором он был гораздо лучшим, чем Варкур, и при этом был необычайно хорош собой. Но Эм чувствовала только легкую настороженность. Она почувствовала, как что-то — то ли смех, то ли всхлипывание — поднялось к горлу, и сглотнула. Внезапная сдержанность ее тела казались ей чуть ли не очередной изменой. Если она может быть такой сильной сейчас, почему же она так слабеет в присутствии Варкура? Слабеет и непростительно, неоспоримо глупеет…

Музыка кончилась, и лорд Гиффорд проводил ее обратно. Он не очень вразумительно извинился, что покидает ее, а она поймала себя на том, что смотрит поверх его плеча на леди Гамильтон, которая, чувствуя поддержку от своих друзей, пребывала в почти нормальном состоянии.

Пока Эм смотрела на нее, лорд Гамильтон прошел мимо, и леди Гамильтон… поблекла, замкнулась в себе. Он кивнул жене, движение это было исполнено бесконечного достоинства и грусти, но не остановился.

Если бы Эм не провела многие часы, изучая это нежно постаревшее лицо, она не заметила бы вспышки в глубине глаз леди Гамильтон. Но она ее заметила — и узнала. За страхом, который мог увидеть всякий, скрывалось что-то еще — ярость и мучительная смесь ненависти и любви. Увидев это, Эм ахнула, прижав руку к животу, потому что ей вдруг стало тошно.

Она все поняла, увязав увиденное с тем, что леди Гамильтон рассказала ей накануне, и новая картина получилась ужасающей. Графиня выехала верхом в тот день, когда пропал ее сын, и вдали увидела кого-то — своего собственного мужа, — который делал что-то страшное. Она бросилась вперед и обнаружила тело сына. И в панике помчалась назад, в дом, а вернувшись туда, скрыла то, что видела, и от своего преступного мужа, и от ни в чем не виноватого второго сына, оставив Варкура лицом к лицу с недостойными подозрениями, которые, правда, никогда не были произнесены вслух, сначала на расследовании, а потом светскими сплетниками.

Эм пошатнулась. Варкур — он ведь заслужил узнать об этом. Но она не может сказать ему, не могла сказать ему даже до того, как запятнала себя ложью, потому что знала — ей никогда не поверят. От иронии происходящего во рту у нее появилась горечь. Его родной отец. И она лгала Варкуру. Она изменила чему-то гораздо большему, чем ей представлялось…

— Мадам Эсмеральда, могу ли я пригласить вас на танец? — Незнакомец в черном протягивал затянутую в перчатку руку.

Эм молча кивнула, мысли метались в ее голове, и она позволила увлечь себя танцевать. Ночь поблекла в головокружительном чередовании мужчин и танцев, ее ноги едва касались пола…

Кто-то сунул бокал вина в ее несопротивляющиеся руки, и она прищурилась.

— Пейте, но осторожно, — услышала она знакомый голос.

Эм посмотрела на каменное лицо Варкура! Только напряжение во взгляде выдавало его чувства. Она покорно поднесла бокал к губам под вуалью, сделала два глотка, прежде чем здравый смысл приказал ей остановиться.

— С опиумом? — через силу спросила она.

Нечто похожее на улыбку пробежало по его лицу.

— Нет, Мерри, без опиума. Я вот уже два часа смотрю, как вы танцуете, и у вас во рту еще не было ни крошки.

— Неужели так долго? — Она попыталась подсчитать танцы, партнеров.

— Вы сегодня произвели прямо-таки фурор — и заставили многих маменек повесить носы, потому что привлекли к себе внимание многих достойных джентльменов.

— Боже мой, — сказала она, не подумав, потому что более не свойственного Эсмеральде ответа и придумать было нельзя.

— А теперь идите, — приказал он. — Я велел подать для вас кеб прямо к дверям. Уходите с бала, пока он в самом разгаре и мужчины гоняются за вами. Вскоре они обратят внимание на кого-то другого, начнут соперничать не из-за вас, и все будет испорчено.

Она смущенно схватила его за руку:

— Почему вы помогаете мне?

Она ощутила его искаженное самодовольство, хотя это чувство лишь промелькнуло на его лице.

— Назовем это слабостью. Назовем это глупостью. Этим я хочу сказать, что да, мы заключили сделку, и хотя бы на данный момент я намерен выполнить свою часть.

Эм покачала головой.

— Благодарю вас, — сказала она.

Когда он отступил в сторону, убрав руку, она склонила голову в знак признательности и ушла, неся свою вину осторожно, точно рану.

Стоя в полумраке под лестницей, Томас смотрел, как расходятся последние гости, по очереди пожимая руки лорду и леди Гамильтон и выражая благодарность за вечер. Даже Мэри и Элизабет поднялись наверх за полчаса до того, как доиграли последний танец и оставшиеся гости удалились в восточную гостиную ради беседы и прекрасных вин графа.

Как только лакей закрыл дверь за последним гостем, отец Томаса повернулся и, не сказав ни слова, медленно и тяжело поднялся по лестнице. С каждым годом дом, который был выстроен как воплощение его «я», казался все менее похожим на замок и все больше походил на мавзолей.

Мать Томаса мгновение неподвижно смотрела на огромную резную дверь. В молодости она была сокрушительно хороша собой, с яркими светло-рыжими волосами, которые были совсем не в моде, но придавали ее привлекательности необыкновенный оттенок. Первые белые нити в этих волосах появились после смерти Гарри, а теперь в них остались лишь полосы меди и золота. Страх и забота, избороздившие ее лицо морщинами, становились отчетливее всякий раз, когда ее ярко-синие глаза обращались на сына, но по мере того как укреплялось ее пристрастие к бутылочкам с опиумом, это происходило все реже и реже.

Наконец леди Гамильтон со вздохом повернулась к лестнице. Томас вышел из полумрака, и рука ее метнулась к ожерелью семьи Олтуэйт, украшавшее ее шею.

— Боже мой, Томас, — сказала она. — Вы меня испугали.

Томас с неприязнью смотрел, как по телу ее волнами пробежала судорога. Было время, когда его присутствие не вызывало у нее такой реакции — до смерти Гарри.

А может быть, и после.

— Я тоже хочу простить вас, — сказал он, вытолкнув эти слова прежде, чем успел передумать.

Лицо ее застыло, потом преодолело потрясение и совершенно растаяло.

— О Томас, — тихо проговорила она. — Томас.

Он посмотрел на лакеев, стоявших с вышколенной неподвижностью по обеим сторонам двери.

— Пойдемте наверх, мадам. Поговорим в вашей гостиной.

— Конечно, — сказала она и сделала неуверенный шаг вперед, чтобы опереться на его руку.

Он заговорил, только когда она отослала из комнаты свою камеристку Валетт. Та бросила на Томаса встревоженный недоверчивый взгляд, но ушла, не сказав ни слова.