Чтение онлайн

Тут уж Маша не выдержала.

– А спорим, что кое-что светит? Танатыч, у тебя есть музычка?

Танат мутными глазами указал на допотопный проигрыватель. Из музыки у него был только Вивальди. Маша поставила скрипичный концерт и, церемонно поклонившись, пригласила Игоря. Игорь встал, подошел к ней и легко закружил ее в вальсе. Они очень подходили друг к другу. Он высокий, статный, с длинными светлыми волосами, собранными в пучок на затылке. Она тоже высокая, стройная, со своей обритой головой похожая чем-то на гончую. Восхищенный Агзамыч на миг забыл обо всем – и об убогой обстановке этого жалкого холостяцкого пристанища, и о его странном косноязычном хозяине, и о своей еще более странной ситуации, и целиком погрузился в обворожительные ритмы вальса и в созерцание этой прекрасной танцующей пары. Танат, опершись рукой о кулак, как-то совершенно по-русски пригорюнился.

– Не правда ли, прекрасная пара? – удостоил его разговора Агзамов.

– Какая пара? Это же Вивальди! Его надо слушать, а не танцевать.

– На мой взгляд, эта музыка как нельзя лучше подходит под этот танец.

– Как-то Андре Жид сказал: «С прекрасными помыслами делают дурную литературу». Это что-то из этой сферы. Впрочем, сейчас даже философия вернулась в свое прежнее бродячее состояние, в своем собственном виде она никому не нужна и неприкаянно бродит по улицам, где даже проститутки стоят дороже, чем философы.

Танат помолчал, оценивающе разглядывая Агзамова, а потом и вовсе понес полную ахинею.

– Модернист хочет изменений в мире, а постмодернист – его переинтерпретации. Словом, тех же изменений, но в условном поле. Мир вменяем только как символический универсум и поддается переструктурации только в символическом плане. Поэтому Деррида считает, что мир – это текст. Образ модернизма – дерзкий художник, дающий пощечину дурному общественному вкусу. Модернизм – культ эпатажной личности. Образ постмодерниста – человек с вечной ухмылкой на лице от предпонимания неизбежности всего, что происходит. Бодрийяр потому и назвал один из своих основных трудов «Фатальные стратегии», что пытался создать философию предпонимания обгоняющей саму себя современности. Впрочем, все они пляшут от Хайдеггера, который первым понял, что переход на технотронную фазу цивилизации будет фатальным для самого человека, отныне и до конца своих дней становящегося частью технологии.

– У тебя сейчас несколько раз прозвучало слово «фатальность». Выходит, все эти твои постмодернисты – оголтелые фаталисты, но какие же они тогда философы, если не слишком далеко ушли от сивилл?

– Сивиллы имели дело с первобытным миром, где властвовала природа, мы имеем дело с симулякрами, т. е. символами без содержания, с пустыми оболочками смысла вещей. Все самые важные понятия – такие, как этнос, нация, человек, гуманность, гуманизм не имеют ныне того содержания, в гуще которого они создавались, ибо не мы их создаем, а они – нас, т. е. у нас есть определенные стереотипы этноса, нации, гуманизма, которым мы пытаемся следовать. Но задача заключается как раз в том, чтобы самим создавать понятия или, как говорил Делёз, творить концепты. Нам до этого далеко, а Делёз их немало сотворил, вот только навскидку – шизопотоки, машины желания, тело без органов. На мой взгляд, тело без органов и есть нация, а шизопотоки – это новое понятие гуманизма, или точнее, дегуманизации без берегов.

Агзамов вспомнил, что когда впервые увидел Таната еще в той своей прошлой, теперь такой далекой жизни, тот напомнил ему персонажа Гюго, но тогда этот парень поразил его гримасой уродства, а ведь у Гюго речь идет об аристократе, волею судеб ставшим уродом на потеху публике, об аристократе, а не об уроде! Теперь, когда один Танат слушал Вивальди, в то время как все остальные, в том числе и Агзамыч, пребывали в плену витального пиршества, сын великого писателя в полной мере оценил своего визави. Перед ним, действительно, был аристократ, несмотря на то, что он не пользовался вилкой, а волосы его явно нуждались в ножницах и бриолине.

Тут у итальянского маэстро пошла такая экспрессия, что Игорь и Манька, встав напротив друг друга, дали джигу или рок-н-ролл, локти их так и мелькали, носки ввинчивались в пол, задницы то опускались, соблазнительно покручиваясь, то крутились из стороны в сторону. Вскоре Игорь так раззадорился, что снял и выкинул рубашку. Возбужденная Манька недолго думая тоже сняла блузку. Но стоило ей повернуться задом к Игорю как он немедленно отстегнул с нее лифчики, и ее роскошные груди с сосками в виде ягод клубники бодро заметались из стороны в сторону. Агзамыч и Танатос смотрели, как завороженные. Вдруг из белых штанов Игоря стало выпирать что-то могучее, в своем неукротимом стремлении вверх похожее на замаскированную ракету. Паре было уже явно не до этикета.

– Секс-пауза! – галантно выкрикнул Игорь и потащил Маньку в сторону ванны.

– Куда они пошли? – глуповато спросил Агзамов после небольшой заминки.

– А вы не поняли? Он же только что сообщил, – резонно заметил Танат.

За стенкой послышался звук бурно льющейся воды и интригующее ржание случающейся пары.

– Все, что делает Игорь, так обаятельно, – улыбнулся Агзамов.

– Вы еще скажите «Мой нежный и ласковый зверь». Никакой он не зверь, а доморощенный интеллигентишка. Все они такие эти модернисты, им только дай выпендриться. Помните Маяковского: «Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду!». А в итоге взял и застрелился! Модернизм как пенистая струя после ночи в пивбаре. Так что в этом эпатажного? Моча она и есть моча, рано или поздно всегда выпрет! Единственное, что я приветствую, это пивной путч Гитлера! Вот человек, который не только демонстрировал, но и достигал!

– Фу, да ты нацист!

– Не нацист, а националист! А впрочем, какая разница! А Игорь? Ты думаешь, он – одуванчик! Великорусский шовинист, вот кто он! Вон даже Маньку приватизировал, не может отдать ее черножопым!

До Агзамыча стали доходить очевидные истины. Но многое для него было непонятным, ведь модернизм всегда считался положительным явлением. Даже Сартр заявлял, что экзистенциализм – это гуманизм.

– А как же Сартр? – неуверенно начал Агзамыч.

– Прочитайте Хайдеггера. Хотя бы «Письмо о гуманизме». И вы поймете что Сартр – мальчишка. Только тогда, когда гуманизм выйдет за пределы морализма, начнется настоящее развитие человечества. Это и предлагает постмодерн, в лице допустим, Бодрийяра. Поймите вместе с ним, что не субъект, а объект важен.

За стенкой всё также продолжала литься вода, проигрыватель крутил очередной опус Вивальди, музыка была напряженной или просто кричащей. Вдруг из коридорчика выскочили голые Игорь и Манька и друг за дружкой, паровозиком проскакали под музыку в комнату, Манька была спереди, а Игорь держал ее за бедра. Потом они стали в горизонтальную стойку и стали галопорировать, как в кордебалете, то справа налево, то слева направо, при этом большой член Игоря извивался как змей, а груди Маньки так и стояли торчком, слегка качаясь в сторону движения. В какой-то момент Игорь сел на пол и сдвинул по-турецки ноги, его член торчал как надутая изнутри труба, Манька села перед ним на колени и, прижав ребра ладоней ко лбу, склонилась перед ним в поклоне. Чувствовалось, что она крайне благодарна партнеру. Для нее в этот момент никого, кроме него не существовало.

В это время заверещал дверной звонок и раздался страшный, напористый стук в дверь. Казалось, дверь сейчас треснет, и в квартиру ворвутся какие-то монстры. Игорь с Манькой кинулись в ванную, Танат пошел открывать дверь, и только тут обнаружил, что вода из ванной уже пошла к двери и, видимо, заливает соседей. Недолго думая он открыл дверь, и тут же был сбит с ног мощным ударом крепкого коренастого казаха с придурковатыми глазами, налитыми кровью.

– Ты, что тут за бардак? – поднял казах Таната с пола.

– А ты кто? – не удержался спросить Танат.

– Я дам тебе кто, манкурт сраный! Ты у меня кипятком будешь писать, забудешь с какой стороны твоя жопа! Я же твой сосед, ахмак!

– Тебя зовут Ахмак?

– Дурак! «Ахмак» по-казахски означает «дурак»! А ну, пропусти, дай посмотреть, кто тут у тебя озорничает?

«Ахмак», – а Танат стал его теперь так звать про себя, не зная и не желая знать его настоящего имени, – ворвался в комнату, но, увидев там парадно одетого Агзамыча, слегка замялся.