Порок
Шрифт:
В этот раз Антонина Николаевна более экспрессивно выразила окончание полового акта, издав непродолжительный вопль. Но это было не последней метаморфозой. Ее глаза сверкали кошачьим блеском в полумраке – светил ночник на противоположной стене. Когда она встала и включила люстру, перед ним предстала другая женщина. С лица исчезли редкие морщины, подступавшие островки седины, не поддавшиеся рукам парикмахера, разом отступили, а от тела отдавало усталой вальяжностью. В ней снова проснулась женщина.
Когда утром Евгений собирался домой, он стал свидетелем мизансцены. Антонина Николаевна, стоя перед зеркалом в гардеробной, примеряла легкое ситцевое платье из прошлой жизни. Рассматривая себя в зеркале и не замечая сзади Евгения, она подправила его, легким и быстрым прикосновением руки расправила собранные складки на правой ягодице. Движения по-девичьи были наивны, открыты и откровенны. Платье явно не ко времени года сидело соответственно и ярко. Перед Евгением стояла несовершеннолетняя девочка, так и не успевшая до конца раскусить запретный плод, но уже безвозвратно запертая в тело пятидесятилетней женщины.
Глава сорок третья
Приехав домой, Евгений первым делом открыл почтовый ящик, он проверял его один раз в конце месяца, когда приходили квитанции на оплату городского телефона и коммунальных платежей. В ящике его поджидал сюрприз, с кипой квитанций и рекламных буклетов он вытащил конверт с диском. Повертев в руке диск и строя догадки, он мигом поднялся по лестнице на свой этаж. Скинув на ходу обувь и куртку, он включил настольный компьютер, ему казалось, что аппарат назло загружался очень долго. Наконец ему удалось открыть диск. Он запустил единственный аудиофайл на нем.
…Пауза, затем чей-то голос неуверенно произносит:
– Но как быть в таких случаях, если болезнь прогрессирует? Есть ли выход, если да, то какой? Или все безнадежно? – Евгений сразу узнал голос, это был голос Баумистрова-старшего.
– Болезнь неизлечима, возможны периоды, когда она ремиссирует, и больной погружается на неопределенный срок в мнимую оболочку благополучия, – этот голос был незнаком для Евгения.
– Александр Сергеевич, как я понял, у моей жены нет шансов на спасение?
Пауза.
– Но нельзя быть столь категоричным…
– Я конкретный человек и жду от окружающих того же, но она попала в клинику третий раз, ей становится все хуже и хуже, дома невыносимо, у меня сын, который боится оставаться с ней наедине.
– Но мы постараемся помочь, думаю, что выправим ситуацию.
– Я это слышу от вас в очередной раз, но болезнь прогрессирует. Нельзя ли поместить ее в дом для душевнобольных на постоянное жительство? – спросил Баумистров.
Пауза.
– Это то же, что умертвить ее, в период ремиссии ее придется забрать домой, так захочет она сама, я думаю.
Силой удерживать здесь ее невозможно.
– Получается, когда женщина ходит под себя, а потом рисует на стенах своими же испражнениями, это для вас норма? И не повод для кардинального решения вопроса?
Пауза.
– Я не знаю, что вы имеете в виду…
– Я имею в виду, что, может, стоит применить альтернативный вариант? – голос Баумистрова звучал все тверже и настойчивей.
– Не понял?
– Как насчет эвтаназии?
– Что?
Пауза.
– Не стройте из себя ангела! Этот метод практикуется в цивилизованной Европе с середины восьмидесятых годов.
– Но там она производится по добровольной просьбе больного, что совсем иной случай. – Пауза. – Да и моральные принципы не позволяют мне совершить это…
– Доктор, оглянитесь, какие принципы, мы потеряли страну, сейчас в цене один принцип – принцип денег. – Пауза. – И не я это придумал, просто лично мне удалось приспособиться под меняющийся мир.
– Человеческая жизнь не должна мериться деньгами, это неправильно.
– Но человеческие блага никто не отменял, так ведь, доктор? Разве вам, человеку в возрасте, никогда не хотелось иметь хороший дом за городом?
– Ха-ха-ха! А вы попали в точку, мне и вправду всегда хотелось иметь собственный дом за городом, провести в нем остаток жизни.
– Вот видите, комфорт никто не отменял, если мы с вами договоримся, у вас будет собственный дом, если пожелаете, даже на берегу моря.
– Зачем моря?! Мне бы было достаточно просто иметь хороший дом…
Запись прервалась, что было потом, договорился ли душегуб Баумистров с доктором, было неизвестно. После повторного прослушивания и учитывая предположения близких родственников, выводы напрашивались сами собой. Александр Сергеевич, он же Колкин, лечащий врач Рубинштейн Веры Давидовны. И как вспомнил Евгений, когда он пробивал место жительства Колкина, в поисковой системе базы данных вылез адрес загородного поселка. Значит, он все-таки подписался на дом за городом?
Теперь Евгений просто обязан был навестить его. Но что это даст, он сознается в убийстве первой жены Баумистровой? Вряд ли! Мало того, поездка может вызвать интерес как Баумистрова, так и того же Житомирского, который пригрозил ему санкциями. А это может закончиться увольнением. Поэтому сейчас ему никак нельзя наведываться к врачу. Может, осторожно поинтересоваться у Станиславского, что за фрукт этот Колкин? Нет! Станиславский открыто поддерживает Воинова, верит в его невиновность, да и другу детства Житомирскому может настучать.
На домашнем компьютере отсутствовала информационная база данных, а служебный ноутбук он сдал на временное хранение Вадиму Мурычеву. Поэтому Евгению пришлось сделать пару звонков коллегам, чтобы они выяснили, с какого времени Колкин проживает за городом. С 1996 года, был их ответ. Евгений уже не сомневался, что дом он купил или построил на деньги Баумистрова-старшего.
Но кто подложил диск? Есть кто-то, кому преследование и неприятности Баумистрова были выгодны. Но кто? С точки зрения правосудия, диалог на диске не таит реальной угрозы для Баумистрова, да и предложение убить беспомощную женщину еще не значит, что именно по заказу мужа в итоге и умертвили Веру Рубинштейн. Эту запись необходимо подкрепить рядом доказательств, таких, как свидетельские показания, эксгумация трупа Веры Давидовны, чтобы еще раз прояснить причину смерти, – по официальной версии она же умерла от инфаркта.