Чтение онлайн

Он вспомнил о дневнике, зажег свет и принялся за чтение.

«9 января. Ужасно холодно, мороз – минус двадцать два градуса по Цельсию.

Вчера я ходила к папе, его, кажется, собираются выписывать. Но мне показалось, что я знаю того человека, который навстречу мне выскочил из вестибюля больницы. Мы почти столкнулись носами, он был без шапки, шапку держал в руках, очень высокий, худой, лицо красное и страшно взволнованное, даже что-то бормотал на ходу.

Я еще оглянулась и посмотрела через стеклянную дверь, как он понесся по аллее, а шапку так и не надел на голову, и волосы – редкие и седые – поднялись по обе стороны его лысины. Мне почему-то стало его жалко, и тут же я увидела маму, она поднялась с диванчика в вестибюле и пошла ко мне. Я не знаю, может, я и ошибаюсь, но вдруг это – он?

Хотя – неужели он осмелится прийти в больницу, где мой папа чуть было не умер из-за него?

12 января, утро. Папу сегодня выпишут, они с мамой приедут домой на такси. Каникулы кончились, но я не пошла в школу, сил нет. Все время кажется, что что-то произойдет. Я не могу больше жить с такими мыслями! Словно мне внутрь все время льют кипяток!

12 января, час дня. Вот я и дождалась!

Позвонила эта женщина и сказала: «Ева, это вы? Говорит Лена, жена Томаса».

У нас с мамой очень похожи голоса. Я сказала, что это не Ева, а ее дочь Катя. Тогда она спросила, сколько мне лет, и я сказала, что скоро семнадцать.

Она сказала, что ее дочери Лизе тоже скоро будет семнадцать. Потом она спросила: «Катя, ты знаешь, что у вас в семье происходит?»

У меня стало кисло во рту, и я сказала, что да.

Тогда она сказала каким-то другим, пьяным даже немного голосом: «Твоя мать отняла у меня мужа, а у моей дочки – отца».

И зарыдала.

Мне стало так жалко ее, что я тоже чуть не расплакалась. Я молчала, а она все рыдала, и я не могла положить трубку, хотя в любой момент могли прийти мама с папой из больницы! Потом она перестала рыдать и сказала, что хуже моей матери нет никого на свете, и у меня сразу высохли слезы.

Но я почему-то не попросила ее замолчать, а сказала: «У вас нет никаких доказательств». «Ладно, – сказала она, – я понимаю, что тебе неприятно это слушать! Скажи мне лучше другое: ну, пусть у них любовь, пусть им море по колено, но разве можно быть счастливыми за счет других?»

Я не знала, что на это сказать, да и сейчас не знаю. Я чувствовала только, что именно так и бывает: если тебе хорошо, кому-то обязательно плохо, и наоборот.

«Я не понимаю, – сказала она тем же пьяным голосом, и я подумала, что, может быть, она выпила. – Зачем он ей? Старый, больной! Ты его никогда не видела?»

Я сказала, что нет, но тут же поняла, что я видела его тогда, в больнице, что это точно был он!

«И очень хорошо, что не видела! – Она опять всхлипнула, и мне опять стало ее жалко. – Смотреть не на что! Ну, я не понимаю: она же богачка, у нее миллионы, бриллианты, а у него – что? Порок сердца да язва желудка! Он ее и трахать-то скоро перестанет!»

Меня как кипятком обожгло – ведь это она о маме!

Но я не знаю, почему – меня словно парализовало, – почему я не могла, не могла бросить трубку!

«Что, – сказала она, – неужели у вас в Америке никто трахаться не умеет, что она сюда пожаловала? Ну, заплатила бы там как следует, ну, пригласила бы к себе какого-нибудь! За деньги-то чего не сделаешь?»

Она говорила невозможные вещи! Но мне все-таки было ее жалко!

Я чувствовала, как она мучается и поэтому так гадко говорит, хочет, чтобы ей стало хоть немного легче, а не становится, что бы она ни говорила! Я не знаю, может быть, она выпила, а может быть, дошла до ручки, а может быть, и то, и другое, но она говорила о моей матери такие слова – а я как замороженная стояла и слушала!

Потом она спросила: «Катя, чтобы ты сделала, если бы была на месте моей дочки?»

И я сказала: «Не знаю».

И тут вошли мои мама с папой. Я сразу бросила трубку. Папа пошел к себе в комнату и тут же лег, а мама как прибитая пошла было за ним, но он сказал, что хочет спать, и так резко, так нехорошо, громко сказал, что меня опять словно обварило! Мама вышла было в столовую, но тут же открыла к нему дверь и крикнула: «Не разговаривай со мной таким тоном! Больной ты или не больной, но я тебе не прислуга!»

А папа ничего не ответил. Я чувствую в нашем доме все то же самое! Ненависть, такую ненависть! Я знаю, почему это: папа не может ей простить и никогда не простит, но он испугался, наверное, того приступа, который с ним случился десять дней назад, и не хочет сейчас ругаться, потому что боится, что умрет от этого.

А мама ненавидит его за то, что он больной и она теперь связана по рукам и ногам.

А тот, который пришел даже к папе в больницу, чтобы только ее увидеть, тот, наверное, совсем с ума сошел и, может быть, в самом деле ничего не соображает!

И его жена пьет, наверное, от горя – с нее что спрашивать? Вот как это все.

Что делать, как мне выпутаться? Не знаю.

За окном идет снег, сильный, тяжелый.

И темно, и дымно от него. Все попрятались.

13 января. Так больно! Сегодня утром папа сказал, что мы уезжаем. Что мы возвращаемся домой, в Нью-Йорк. Вчера вечером я разговаривала с Костей по телефону – он хмурый, говорит, что соскучился и – если я разрешу – сразу придет. Или поедем в Барвиху. Я чувствую, что ничего мне не надо, кроме того, чтобы поехать с ним хоть в Барвиху, хоть на Луну, лишь бы нас никто не трогал.

Но разве я могла вчера уехать из дому?

А сегодня утром, когда я встала, чтобы поспеть хоть ко второму уроку, папа высунулся из своей комнаты (мама, оказывается, спала в маленькой, там, где компьютер!), папа высунулся и сказал, чтобы я шла спать, потому что в школу ходить больше незачем, мы уезжаем, он заказывает билеты.

И все.

Я не знаю, что делать. Костя мне ближе всех на свете. Никого я никогда не буду любить так, как его. Я знаю, что мы и родились, чтобы жить вместе, я это знаю точно. Значит, ничего, кроме него и без него, мне не нужно.

Что мне делать? Я пытаюсь сосредоточиться и специально все записываю, чтобы голова яснее работала. Я перечитываю все, что записала, чтобы не сойти с ума. Он сейчас в школе, и я не могу с ним посоветоваться. Если он одобрит, я сбегу. Все равно, как жить и где.

Лишь бы с ним.

Сейчас заходил папа. Он очень изменился за это время, постарел и стал какой-то желтоватый, ходит согнувшись. Он сказал, что зарезервировал билеты на тридцатое января.

Значит, мне осталось – сколько? – семнадцать дней!