Чтение онлайн

Никуда они меня не увезут!

14 января, ночь. Я побежала в школу, дождалась, пока закончится третий урок, и ворвалась прямо в класс. Он стоял и разговаривал с Лидой и чему-то, кажется, смеялся, а может быть, мне показалось.

Я крикнула: «Костя!» Он увидел меня и сразу понял, что что-то случилось. На нас все смотрели. Но он подошел близко, и я сказала по-английски: «Пойдем отсюда». Он взял в раздевалке свою куртку, и мы пошли, спустились в метро, где было тепло, сели на лавочку, а я все не могла начать говорить, словно у меня во рту тряпка.

Мы сели на лавочку, и он обнял меня за плечи, а я была как деревянная, потом сказала, что папа зарезервировал билеты. Я боялась на него смотреть. Он молчал. Когда я взглянула на него, у него лицо было совсем другое – как у ребенка, такое растерянное, такое беспомощное! И я заплакала.

«Никуда я тебя не отпущу», – сказал он. И мы, не сговариваясь, вошли в вагон, потом доехали до вокзала, сели в электричку и приехали к нам в Барвиху, к нашей старухе. Было очень холодно и почти темно, на соседнем дворе выла собака и еще слышался звук пилы, пилили дрова, а в некоторых окнах уже горел свет.

И такая тоска была у меня на сердце, такая тяжесть!

«У меня нет денег, – сказал Костя. – У тебя есть?»

Я отдала старухе почти все, что у меня было, и мы закрыли, наконец, дверь и остались в нашей комнате с этой нашей высокой кроватью.

Костя – мой любимый, любимый!

Потом мы начали разговаривать, но сначала он спросил у меня: «Ты не боишься залететь?» Я поняла, что он имеет в виду «забеременеть», хотя он сказал такое русское слово, которое я не знала в этом значении, и ответила, что еще не успела об этом подумать.

«Нам надо так крепко быть связанными друг с другом, – сказал он, – чтобы нас нельзя было разлучить. Если бы ты залетела, нужно было бы оставить ребенка». «А если – нет, – спросила я, – тогда что?» «Я тебя люблю, – сказал он, хотя никогда раньше ничего такого мне не говорил. – Я не могу тебя отпустить». «Я скажу им, – сказала я, – что никуда не могу ехать, потому что я с тобой». «Так они тебя и послушали! Нет, это не пойдет! Нужно что-то другое! Что-то другое!» «Что? – спросила я. – Что другое?» Но он ничего не мог придумать, только повторял: «Мы должны придумать что-то другое, что-то другое…» Потом он вскочил, посмотрел на меня и сказал: «Я знаю что!» – «Что?» – «Вы с мамой не должны возвращаться в Америку, пусть твой отец едет один. Пусть они разводятся. Нам нужно протянуть время. Когда тебе исполнится восемнадцать, нас распишут».

Я даже не сразу поняла, что это он такое говорит. «Как едет один? – сказала я. – Как это: разводятся?» – «Очень просто, не они первые, не они последние! И это будет только честно, если они разведутся! Она же любит другого человека! Что же они, тоже должны расставаться? Что же: мы должны расстаться с тобой, а твоя мать с этим мужиком, только потому, что твоему отцу так лучше? Но нас же четверо, а он один?»

«Костя, – сказала я, – это не арифметика! При чем здесь – сколько нас?» Но он вдруг посмотрел на меня подозрительно: «Ты не хочешь, не хочешь, да? Так и скажи! Может, ты жить не можешь без своей прекрасной Америки?» «Я не без Америки не могу жить, – ответила я, но на секунду все же подумала, смогла ли бы я остаться здесь навсегда или мне рано или поздно захочется домой. – Я не об Америке говорю, а о том, что нельзя, чтобы папа ехал один! Он не переживет этого!» «А так, – сказал он и жутко весь побледнел, – а так, может, мы все не переживем…»

И мы еще долго говорили об этом. Он просто как сумасшедший! Ему кажется, что только так и нужно поступить! Что ничего другого нам не остается! Но это же нелепость!

Мы с ним так намучили друг друга, так наспорились и накричались, что – когда снова легли в кровать и прижались друг к другу, – мне показалось, что уже глубокая ночь, но было только восемь вечера.

Мы целый день ничего не ели, мне и не хотелось, но Костя, когда мы наконец встали, сказал, что хочет есть, а меня отпускать не хочет, и вообще, сейчас мы не должны быть ни секунды друг без друга. Он оделся, взял у меня из кармана деньги, которые там остались, и ушел. А я заснула и во сне почувствовала, что за окном с таким шумом, как будто это машины, идет снег.

Костя вернулся – весь в снегу – и принес сыру, коробку сардин, черный хлеб и бутылку водки. Мы начали есть, он налил себе и мне, я сказала, что не пью водку, но он сказал, что это самый здоровый алкоголь, все остальное – гадость, и начал пить. Я испугалась, что он один выпьет всю бутылку, и тоже выпила, и мне стало сначала жутко весело и смешно, а потом затошнило. Да еще как!

Я сунула ноги в ботинки, натянула куртку и успела – слава Богу – выскочить на крыльцо, где меня начало так выворачивать, что я подумала: сейчас умру.

Я вернулась домой часов в двенадцать ночи, мельком взглянула на себя в зеркале в коридоре и испугалась: так плохо я не выглядела ни разу в жизни.

Ни мама, ни папа не спали, и, конечно, они сразу все поняли, и папа сказал: «Ложись спать, поговорим завтра». А мама сказала: «Прими, пожалуйста, душ и выпей чаю».

И была со мной очень заботлива и внимательна, хотя, когда я увидела ее глаза, то они были просто сумасшедшими.

Но мне – все равно. Утром Костя позвонил мне и сказал, что вчера метро уже закрылось, так что он всю дорогу от моего дома до своего прошел пешком – и в такой мороз! Но он сказал, что никакого мороза не чувствовал и что пьяные люди вообще холода не чувствуют, вчера он в этом убедился.

Как только я положила трубку, мои родители подсели с двух сторон и начали со мной разговаривать. Я решила, что буду очень односложно отвечать, потому что мы ведь с Костей вчера так ни до чего и не договорились. Папа сказал, что он надеется, что я и так все понимаю и что это больше никогда не повторится, и нужно делать скидку на мой тяжелый возраст.

А мама вдруг заплакала и сказала: «Катя, прости меня!»

Мы говорили по-английски, и я сказала очень так издевательски: «Вау!»

А потом тоже очень издевательски спросила: «За что?»

Папа сказал, что он очень рад, что мы улетаем, потому что московское влияние стало мне вредным и нужно побыстрее пойти в школу в Америке.

И тут я сказала, что никуда не поеду, и пусть он вообще едет один в Америку, раз его тут ничего не держит. Они вылупились на меня во все глаза, и я прямо под этими их взглядами сказала, что Костя мне ближе всех на свете. Они, наверное, не ожидали, что я так открыто заговорю, да я и сама этого не ожидала, но, наверное, это потому, что я и впрямь хотела – да, я хотела, – чтобы мама поддержала меня и подтвердила, что и она хочет остаться в Москве.

Значит, я все-таки приняла Костину точку зрения, что папа один, а нас – четверо?!

Но я ведь так сильно любила папу? Нет, уже нет.

Никого я не люблю, кроме Кости, никто мне не нужен так.

Они мне дали высказаться, и папа сказал, что ему очень жаль, что нам все-таки придется (он так и сказал: жаль, что придется!) уехать. Но он не считает, что для наших с Костей отношений наступит конец с моим отъездом. Наоборот: это поможет нам проверить наши чувства, и если окажется, что мы действительно любим друг друга, как Ромео и Джульетта (меня всю передернуло: не может без литературы!), если действительно, то тогда…